Глава 3

Кишки под сводом

Мёртвая масса под сводом

На мёртвом существе не нашлось ничего.

Гарэн перевернул стол, надеясь найти тайник. Трухлявое дерево с грохотом ударилось о каменный пол и распалось на обломки. Сора быстро перебрала их копьём, заглянула в пустые ножки, но внутри были только плесень, пыль и гниль.

Подземелье стихло.

И тогда из коридора донёсся звук: не шаги, а влажное волочение, будто по камню тащили мешок с мясом.

Волки Халкнора встрепенулись. Друид коротко велел им держаться в тени, и звери распластались у входа, низко прижавшись к полу. Гарэн оглянулся на другой, ещё не исследованный проход.

— Мы там были?

— Нет, — сказала Сора.

— Не были, — подтвердил Ульф.

Халкнор не сводил взгляда с темноты, откуда приближалось мокрое шуршание.

— На нас сейчас нападут. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Гарэн встал первым. Сора подняла руку, готовая ударить огнём. Халкнор втянул воздух: сквозь сырость, плесень и старый камень проступил густой запах разложения.

Первая тварь выхромала из темноты. Покалеченная, быстрая, почти изящная в своей мёртвой неправильности. Челюсть расходилась слишком широко, из пасти свисали длинные языки. Она бросилась к волкам, хватая воздух когтями и зубами, но звери разошлись в стороны.

Халкнор ударил первым. В звериной форме он вцепился ей в спину и рванул так, что оторвал половину гнилого тела. Существо дёрнулось, сложившись почти пополам.

Следом в комнату ворвалась вторая тварь. Она кинулась на одного из волков, сомкнула пасть у него на шее, и голова зверя с хрустом отделилась от тела. Вонь ударила по комнате тяжело и душно, как из вскрытой ямы с падалью.

Огненный снаряд Соры влетел твари прямо в пасть. Череп прожгло насквозь, и тело осело на пол с чёрной дырой вместо лица.

Из прохода показались ещё две такие же.

— Кучно пошли! — рыкнул Халкнор.

Гарэн вскинул Лучезарный меч.

— За моего отца!

Он рванулся к ближайшей твари. Солнечный клинок разрезал мрак; удар вошёл в плоть, и мертвец отшатнулся, шипя. Ульф двинулся ближе к Соре, чтобы прикрыть её, если нежить прорвётся сквозь Гарэна и волков.

Стая кинулась на лежащее тело, но оно вдруг подпрыгнуло с пола, будто раны ничего для него не значили. Одного волка швырнуло в стену: зверь повис на торчащих шипах и сразу обмяк. Другой захрипел после укуса; из пасти пошла зелёная пена, шерсть полезла клочьями.

Сора торопливо завязала рот и нос полоской ткани. Её следующий огонь ударил в существо рядом с Гарэном.

Тогда из прохода ввалилось нечто большее.

Сначала показались руки. Потом ноги, головы, языки, кишки, переплетённые в одну мёртвую массу. Чудовище почти доставало до свода. Оно двигалось не как зверь и не как человек, а как червь, собранный из покойников: перекатывалось, цеплялось за пол, вытягивалось и снова собиралось в ком.

Гарэн не бросился к нему сразу.

— Сначала с этим закончим.

Он прорубил ближайшую тварь, и из разреза вывалились мёртвые внутренности. Ульф, вглядываясь в массу спутанных конечностей, понял: это создание не просто бьёт и кусает. Оно может вобрать в себя того, кто подойдёт слишком близко, утянуть внутрь, сделать частью общей гниющей плоти.

— Не подходите близко! Она может сожрать вас!

— Я и не собирался! — бросил Гарэн.

Волки уже цеплялись за свисающие куски и отрывали от чудовища мёртвое мясо. Халкнор отступил на шаг, готовый встретить массу, если та дотянется. Сора попыталась поджечь её, но огонь скользнул по влажной плоти и погас.

Свет меча выхватил из мрака не рыхлую кучу костей, а плотный сплав старых тел, сросшихся так туго, будто их слепили давление земли и злая воля.

— Она плотная! — крикнул Гарэн. — Бейте со всей силы!

В этот миг Ульф почувствовал тяжесть шкатулки.

До сих пор она была при нём как навязчивая мелодия: вина, тоска, что-то почти родное. Он так долго жил с этим звоном в голове, что перестал отличать его от собственных мыслей. Но теперь, среди мёртвой плоти, криков и скрежета, вдруг понял: если не поторопится, эта тяжесть приведёт к новой смерти.

Он достал шкатулку. Пальцы дрогнули. Вещица выпала из руки и ударилась о камень.

Крышка отлетела.

Волки и Халкнор рвали мёртвые конечности, но чудовище не отступало. Оно попыталось втянуть друида в себя, обвить, схватить руками, торчавшими из общей массы. Халкнор вырвался, оставив в пасти гнилой кусок, от которого хотелось не насытиться, а выплюнуть собственную слюну.

Гарэн пошёл вперёд.

Первый тяжёлый удар раскрыл тварь. На воина хлынули кишки, спёкшиеся мозги, обрывки кожи и подгорелая плоть. Что-то мокрое ударило его по шлему и сползло на наплечник. Он перехватил меч обеими руками, задышал через зубы, но запах всё равно пробивался внутрь.

Из разверстой массы потянулись челюсти. Руки вырывались из общей плоти, сжимались и хватали всё, до чего могли дотянуться. Одна вцепилась Гарэну в плечо, другая ударила оставшегося волка. Чудовище не умирало как цельное существо; каждая его часть будто помнила, что когда-то была живой, и ненавидела это воспоминание.

Гарэн выправил сведённую руку, закрыл глаза и бросился вперёд.

Он кричал, разрубая мёртвую массу. Свет меча рвал тьму и плоть вместе. Удары шли один за другим, уже без красоты и расчёта, только с яростью человека, который не мог позволить этой мерзости подняться снова. Когда он наконец остановился, задыхаясь и покачиваясь, перед ним почти ничего не осталось.

Он стоял по колено в мёртвой жиже.

— Я весь в этом… даже не знаю, в чём.

После скрежета, рычания и влажных ударов тишина казалась чужой. Сора прислушалась первой. Потом Гарэн. Потом Халкнор.

Ульф понял последним.

Шкатулка больше не играла.

Не снаружи — внутри. Исчезла тонкая мелодия, что всё это время жила у него под черепом, вязала мысли, пригибала плечи, делала каждый шаг чуть тяжелее. Он стоял среди крови и гнили, но впервые за долгое время слышал не её, а подземелье: капли воды, чужое дыхание, далёкое потрескивание факелов.

И собственную тишину.

Ульф медленно подошёл к разбитой вещи. На камне лежали крышка, винтики, маленькие детали, похожие на кости насекомого. Он опустился рядом и собрал их уже не с прежней жадной бережностью, а почти машинально. Шкатулку можно будет отдать Блинскому, если случай представится. Не потому, что она всё ещё держала его. Просто даже редкая, искусно сделанная вещь в Баровии не заслуживала гнить в подвале среди кишок.

Гарэн заметил, как северянин чуть выпрямился, будто с его спины сняли невидимую ношу.

— Полегчало немного, да?

Ульф не сразу ответил. Ответ и не требовался.

Гарэн кивнул и начал оттирать с доспехов мерзкие ошмётки найденной тряпкой. Халкнор и оставшиеся волки шарили в останках, но внутри чудовища не оказалось ни металла, ни спрятанных вещей, только мясо. Сора подошла ближе и пошевелила груду копьём.

Мёртвая плоть лежала неподвижно.

Она ударила по ней электричеством.

Куски дрогнули.

Одна рука ожила так внезапно, будто всё это время только ждала прикосновения. Она метнулась вверх и вцепилась Соре в лицо. Чародейка отшатнулась, обеими руками срывая с себя мёртвые пальцы, но рука уже обрастала новой плотью, утолщалась, находила форму прямо у неё на коже. Через миг она сомкнулась на горле.

Сора захрипела.

Халкнор метнулся к ней и сомкнул пасть на ожившей плоти, откусив большой кусок так осторожно, как только мог, чтобы не задеть её. Сора выхватила кинжал из другого мёртвого обрывка и вонзила его в руку. Пальцы ещё раз судорожно сжали её шею — и обмякли, повиснув на клинке.

Она выдернула кинжал и бросила руку на пол.

Никто не рассмеялся.

Даже волки, обступившие добычу, не казались теперь охотниками после удачной травли. Один лежал без головы. Другой висел на шипах у стены. От третьего пахло ядом и облезающей шерстью. На камне оставались следы лап, крови, зелёной пены и мёртвой жижи, в которой Гарэн всё ещё стоял по сапоги.

Зачистка подземелья уже стоила им плоти и крови. За коридорами оставалась глубина, откуда ещё недавно ползло мёртвое мясо.

Халкнор, всё ещё в волчьей шкуре, первым сунулся в нижний угол комнаты вместе со своим звериным спутником. Они обнюхали столы, щели, влажный камень, выискивая новую падаль или засаду. Среди пыли на столе нашёлся маленький флакон, наполовину полный прозрачной жидкостью. Сквозь стекло запаха не было. Гарэн осторожно приоткрыл пробку у самой волчьей морды, и оттуда потянуло чистым, тонким, почти чужим в этой гнили ароматом.

Зелье лечения.

Сора забрала находку. Отряд попытался устроить передышку: спрятались за поворотом, сдвинули к проходу стол, волки легли вокруг, заполняя тесное помещение тёплыми телами и тяжёлым дыханием.

Покой продержался лишь несколько ударов сердца.

Из коридора ввалились скелеты. Первый поднял лук, и стрела вонзилась Гарэну в плечо. Ульф потянулся было передать ему цеп, но Гарэн коротко отрезал, что меч сейчас пригодится больше. Тогда скальд схватил тяжёлую ножку от разбитого стола и приготовился метнуть её в мёртвую кость.

Сора выглядывала из-за укрытия только на миг: вспышка огня, шипение, шаг назад в тень. Волки приняли нежить у входа; кости трещали в пастях, старые сухожилия рвались, один скелет оказался зажат между зверями. Гарэн ворвался следом и ударом меча развалил окружённую нежить.

Остальные вскоре рассыпались под клыками, огнём и сталью. На полу осталась белая крошка костей, лоскуты старой кожи и новая кровь на плече воина.

Гарэн оглядел тесную комнату.

— Мы сможем наконец отдохнуть? Или дальше?

Ответом стал сам воздух подземелья: Крецкая крипта брала с них цену за каждый угол, а снизу всё ещё тянуло угрозой.

Лестница без света

И всё же отряд вернулся к лестнице, уходившей вниз, туда, где камень уже не принимал ни факельного света, ни уверенности. Халкнор послал волков первыми: парами, осторожно, цепочкой по ступеням. Серые спины ещё мелькали в провале, потом темнота съела их одну за другой. Свет Соры, брошенный следом, гас примерно на середине спуска, будто его душили невидимые пальцы. Один волк добрался дальше остальных, и Халкнор держался за звериную связь, пока мог. Потом она оборвалась. Не ослабла, не ушла вдаль — исчезла. Друид застыл. Потеря легла между ними холоднее любой догадки: внизу живое могло пропасть без следа.

Сора быстро развернула карту, отметила пройденные ходы, путь к выходу и места, которые можно было бы заложить камнем, если бургомистр даст рабочих. Ульф предложил проверить глубину, не отдавая тьме ещё одно существо. К верёвке привязали тяжёлый груз, добавили верёвку Соры, все взялись за свободный конец, и Гарэн швырнул связку вниз. Снизу донёсся удар, затем глухой протяжный звук. Верёвка сперва пошла легко, но вскоре натянулась так, будто за неё ухватилась чужая тяжёлая воля. Волокна жгли ладони, тянули их к ступеням. Ульф успел завязать узелок на нужном месте, и только тогда они начали сматывать верёвку обратно.

Конец вернулся не оборванным и не срезанным. Он почернел, спёкся, оплавился у самого края. Ульф поднёс его к лицу и вдохнул: не простая гарь, не сера, а что-то едкое и злое. Халкнор проверил всю длину — след остался только на конце. Из прохода за лестницей тянуло теплом, и чем дольше они стояли у провала, тем ощутимее становился жар. Сора попыталась уловить знакомые нити плетения, сравнить происходящее с тем подобием портала, которое когда-то творил приёмный сын бургомистра в Валлаки, но у нижних ступеней не было привычной структуры заклинания. Там шевелилась иная, потусторонняя сила, чужая и не похожая на магию, которой она умела дать имя.

Халкнор опустился к камню. Волчьи следы ещё виднелись на ступенях, но рядом проступали другие отметины: края плит местами скруглились, стены и ступени были проплавлены пятнами, неровно, не так, как после обычного огня. Тепло снизу, исчезнувший волк, оплавленная верёвка, форма следов и старые рассказы о тварях нижних планов сложились в один вывод. Скорее всего, это была кислота. А существо внизу могло быть мезолотом или чем-то похожим — тем самым призванным ужасом, о котором культисты когда-то писали так самоуверенно, будто понимали, что впустили под Крецк. Друид вспомнил и другое: такие создания стойки к холоду, молнии и магии; насчёт огня уверенности не было.

Лестница стала казаться уже, темнее, теснее, будто город над ней держался на тонком каменном горле. Халкнор осмотрел свод, прикидывая, можно ли обрушить проход, но кирпич держался крепко. Разрушить его, возможно, и удалось бы, только не быстро и не сейчас. Жар снизу нарастал. Отряд не стал спускаться. Они выбрались обратно к Крецку, унося с собой оплавленный конец верёвки, потерянного волка и ясное понимание цены: под городом оставалась незавершённая угроза, живая или почти живая, и она всё ещё дышала теплом из темноты.

Снаружи Крецк уже тонул в вечерней темноте; было около девяти. После подземного жара холод резал кожу, а кровь и грязь на одежде быстро стягивались коркой. По дороге Ульф вспомнил старое предание о скальдах его земель, которые будто умели передавать сказания за многие мили, даже через иные планы, пользуясь древними рунами и тайными словами. Сам он никогда не ходил через астрал, но после оплавленной верёвки и исчезнувшего волка мысль связаться с Ван Рихтеном, его ученицами или иным союзником уже не казалась праздной.

У дверей ратуши дремал измученный стражник без доспехов, с коротким клинком при боку. При виде окровавленных путников и семи волков за спиной Халкнора лицо его стало серым. Гарэн коротко объяснил, что они спускались под город по поручению бургомистра и зачистили крипту, насколько смогли. Халкнор велел не бояться зверей: в дом они не войдут и скоро исчезнут. Ульф передал главное — внизу осталось опасное существо, возможно, призванное и чужое этому миру; проход нельзя оставлять без присмотра, никого не пускать внутрь и не позволять соваться к лестнице.

Стражник кивнул без лишних вопросов. Правая дверь ратуши была заперта; Халкнор проверил её сам. За спиной отряда Крецк снова засыпал, а под городом оставалась лестница, к которой нельзя было никого подпускать.

Аббатство и цена надежды

В правом крыле аббатства одна дверь была заперта, другая вела к комнатам прислуги. Халкнор окликнул дом, и почти сразу из ближайшей комнаты выглянула пожилая женщина, недовольно щурясь в темноту. Все давно спали; аббатство не терпело ночных голосов. Но когда ей объяснили, что путники вернулись из-под города в крови, грязи и подземной копоти, старуха только вздохнула и велела отдавать одежду Милке. Та простирнёт, бросит на печь, и к утру всё высохнет.

Халкнор разделся прямо в коридоре, не видя в этом ничего особенного, и остался голый, огромный и зелёный в тусклом свете. Ульф тоже принялся стягивать с себя грязные вещи, сперва убедившись, что поблизости нет лишних глаз. Сора скрылась в комнате и вскоре вынесла одежду, завернувшись в покрывало. Старуха, видавшая в этих стенах немало странного, всё же задержала взгляд на полуорке и покачала головой: такого ей прежде не попадалось. Вещи она обещала не испортить, а Соре сухо посоветовала до утра обойтись покрывалом, если запасной одежды не найдётся.

Пока Милка принимала грязное тряпьё, разговор сам собой свернул к обитателям монастыря. Старуха припомнила высокую девушку — нескладно длинную, такую, что могла бы снимать яблоки с дерева без лестницы. Имя путалось: Васька, Василика или что-то похожее. Сколько лет прошло и когда та умерла, она толком не знала. Она помогала здесь уже многие десятки лет, а в аббатстве время липло к стенам мертвее плесени. Гарэн спросил о Татьяне и показал грубую зарисовку портрета, но в ответ получил только пустое недоумение.

Потом Ульф, внезапно заинтересовавшись молодостью старой прачки, ушёл за ней слушать рассказ. Остальные разошлись по комнатам. Ночной коридор остался пахнуть мокрой тканью, золой и подземной грязью.

Утром кухня жила тихой, усталой жизнью: варилась еда, ножи стучали по доскам, Милка хлопотала возле одежды, а на подоконниках и столах стояли горшки с пионами. Сора и Халкнор снова облачились в привычные вещи. Ульф признался, что ночью так и не стал тревожить Аббата: вместо этого выслушивал старухину историю. За завтраком им сказали, что бургомистр уже на лесопилке к югу от города.

Гарэн заметил пионы и попросил у Милки один горшок. Он объявил его знаком дружбы, бережно взял цветок и вышел вместе с остальными к воротам. Те, как всегда, были закрыты. Халкнор попробовал открыть их, но створки не поддались. Ослика и кошачьей девочки поблизости не оказалось. Зато справа, у кладбища, бродил Аббат в простой рясе и поливал могилы из лейки. Вода лилась и лилась, хотя он нигде не наполнял её заново, а сам он оставался пугающе чистым среди сырой земли и мёртвых камней.

Халкнор направился к нему, но Гарэна вдруг удержали за руку. Он обернулся и увидел знакомое миловидное лицо, наполовину кошачье, наполовину девичье. Девочка ничего не объяснила, только потянула его в сторону. Гарэн позволил себя увести. Она легко взобралась на стену, уселась на парапет, свесила ноги в туман и велела ему сесть рядом.

Гарэн показал ей горшок.

— Видишь? Волшебный цветок. Есть нельзя.

— Волшебный?

— Есть нельзя, — повторил он. — Это цветок дружбы.

Кошачья девочка посмотрела на пион почти торжественно.

— Значит, мы с тобой настоящие друзья.

Гарэн вспомнил и о потерянном арбалете: если её ослиный друг когда-нибудь найдёт его под стеной, хорошо бы вернуть. Девочка ответила, что осёл его даже не искал, а потом искренне не поняла, зачем Гарэну арбалет, если у неё самой есть когти и меч. Она похлопала ладонью по камню рядом с собой.

— Садись. Посмотри со мной.

Он сел. Внизу туман обнимал аббатство, Крецк и дорогу, скрывая всё лишнее и оставляя только вершины деревьев, заборы, крыши и далёкий крест. Гарэн спросил, сколько ей лет. Девочка не знала. Немного подумав, решила, что, наверное, старше его. А когда он спросил, какая часть её тела самая старая, ответила с той же странной серьёзностью: кошачьей лапе, если судить по виду, лет шесть, а лицу — около семнадцати.

Потом она указала вдаль.

За Крецком, ещё дальше к северу, туман на мгновение истончился. В серой пустоте проступили огни, белые своды и башни: смутный город, слишком большой и светлый для этой долины, слишком чистый, чтобы быть настоящим. Он не стоял на земле; скорее чудился на краю зрения, как воспоминание, которого у Гарэна не было.

— Это наш с тобой город, — сказала кошачья девочка. — Наш с тобой секрет. Я тебе его хочу подарить.

— Что это за город?

— Его никто не видит. Только мы теперь с тобой его знаем. Он иногда появляется на мгновение утром, на рассвете.

Она никогда там не была. Город был очень далеко. На карте его не существовало.

Гарэн достал блокнот и торопливо зарисовал аббатство, стену, направление, дальние белые башни. Рисунок вышел грубым, но главное он отметил: место, откуда смотрел, и сторону, где туман открыл невозможный город.

— Спасибо тебе, мой друг, — сказал он. — Это будет наша тайна. Я никому не скажу. И ты тоже. А цветок храни.

— Буду хранить.

Он помедлил и добавил:

— И этому дурачку всё-таки скажи: если найдёт арбалет…

— Хочешь, я украду для тебя арбалет?

— А у кого у вас тут есть арбалет?

— Не знаю. Если найду.

Они ещё некоторое время сидели на стене рядом, над кладбищем, кухонным дымом и туманом. Внизу Аббат продолжал поливать могилы водой, которая не кончалась. Вдали белый город уже растворялся, будто его никогда не было.

В то же утро Халкнор, Сора и Ульф спустились к кладбищу. Аббат всё ещё был там: тонкая фигура в простой рясе среди покосившихся надгробий, лейка в руке, влажная земля у могил. Вода текла и текла, будто в этом месте даже простая утренняя работа была не до конца простой.

— Доброе утро, — сказал он, подняв на них ясные глаза. — Вы тоже ранние пташи.

Халкнор рассказал о подземелье под Крецком: о культистах, ритуале, пропавшем волке и твари с другого плана, способной угрожать городу, окрестным поселениям и самому аббатству.

Аббат выслушал спокойно, почти с одобрением.

— Благородный поступок и благородный порыв, — произнёс он. — Мезолоты — неприятные существа. Очень опасные.

Он говорил о них как о давно изученной беде: стойких к магии, склонных к колдовству, умеющих рассеивать заклинания и нагонять магическую тьму. Лестница, где пропал волк, могла вести к крипте или месту призыва. Ульф показал обрывки верёвки; Аббат осмотрел оплавленный край и решил, что это скорее не укус, а след той самой тьмы или чего-то родственного ей. Святая вода, добавил он, едва ли помогла бы: мезолот не был нежитью.

— А есть то, что поможет? — спросил Халкнор.

Аббат покачал головой. Такого средства у него не было. И идти с ними он тоже не собирался.

— Я нужен здесь.

Ульф попытался выпросить хотя бы знание: книги, хранилище, библиотеку, любые записи. В аббатстве, как оказалось, хранились в основном журналы служителей с датами их смерти да личные заметки самого Аббата.

— Почему никто не хранит сказания, легенды, записи? — не выдержал Ульф. — Я собираю истории. Для меня они могут стоить больше золота.

Аббат ответил мягко, но без уступки: сперва их уговор. Они помогут организовать праздник, тогда он допустит их к книгам.

Халкнор перевёл взгляд на могилу Татьяны. За ней явно ухаживали: не так, как за остальными, не из общего милосердия, а бережно, лично.

— Это ваша боль? Вы ухаживаете? Или кто-то из здешних?

На лице Аббата ничего не дрогнуло.

— Это чужая тайна. Боюсь, я не могу её раскрыть. Но не моя.

Тогда Халкнор спросил о другом пленнике чужой воли: о сыне священника из Барова, запертом в подвале. Если тот стал вампиром или чем-то похожим, можно ли снова сделать его человеком?

— Я думаю, да, — сказал Аббат. — Есть единственный способ. Нужно освободить его хозяина. И вы поможете мне в этом деле.

— Освободить хозяина?

— Если мы организуем свадьбу Страда фон Заровича, все его отродья будут освобождены.

На кладбище стало особенно тихо. Ни Сора, ни Халкнор, ни Ульф сразу не ответили. Перед ними стоял светлый, безупречно спокойный юноша с лейкой в руке и говорил о свадьбе чудовища так, будто речь шла о весеннем празднике, после которого мёртвая земля сама начнёт зеленеть.

— От чего именно мы освобождаем Страда? — наконец спросил Халкнор.

— Мы поженим Страда.

— От проклятия?

— Нет. Он просто будет любить во время своего брака. Станет добрым. Душа и сердце сделают себя добрее.

— Заново начнут биться?

— Да.

Сора вспомнила рассказы о южном храме, о месте, где Страд, возможно, получил свои силы. Может быть, надёжнее искать ответ там, в источнике проклятия, а не в свадьбе?

Аббат положил ей руку на плечо. Жест был почти отеческим, но легче от него не становилось.

— Я заклинаю тебя не ходить в те места.

— Это очень опасно. А чего мы там боимся? — спросил Халкнор.

— Туда просто не надо ходить.

Сора заметила, что он предупреждает о месте, где сам не был. Аббат лишь повторил: там поселились злые силы, и если им дорога жизнь, лучше туда не идти. О мезолоте он сказал почти так же сухо: шанс есть, если хватит везения.

Об Аргинвостхольте Аббат знал по преданиям: бывшая крепость Серебряного Дракона, последний оплот сопротивления войскам Страда, когда тот захватывал долину. У лорда того дома, насколько Аббат знал, не было ни жены, ни невесты.

Дела звали его прочь. Халкнор всё же спросил, не может ли Аббат перенести их чарами, чтобы сберечь хотя бы несколько часов пути. Тот отказал.

Сора задержала его последним вопросом:

— Сколько должно остаться от человека, чтобы его можно было воскресить?

Аббат уточнил, что она понимает под воскрешением. Не так, как с Василикой, — об этом он попросил не говорить. Для настоящего возвращения к жизни, сказал он, важно не количество тела, а время. Должно пройти немного. Не больше недели.

— То есть, допустим, можно отрубить десять пальцев?

— Я не слышал, что такое возможно.

Сора поблагодарила его. Халкнор тоже. Они ушли от могил с ответами, которые ложились один тяжелее другого: мезолот внизу, тайна у чужой могилы, свадьба Страда как надежда безумца и обещание жизни, которое могло оказаться ещё одной ценой.

Когда они снова собрались вместе, Гарэн показал остальным рисунок: аббатская стена, дальние крыши, белые башни, проступающие на рассвете там, где, по словам кошачьей девочки, их видят только избранные. Ульф долго смотрел то на линии в блокноте, то на самого Гарэна.

— Либо какие-то чары действуют на это место, либо на твоё сознание, — сказал он. — И если это не чары любви, возможно, нам стоит проверить, нет ли там чего. Вдруг это проклятие.

— Да нет, я в своём уме, — отмахнулся Гарэн.

Менять путь из-за белого города они не стали. Башни остались на краю карты и памяти — такими же недостижимыми, как обещание Аббата сделать Страда добрым. Сначала им нужно было вернуться в Крецк: к бургомистру, к подземной угрозе и к чужому мёртвому сыну, которого они уже почти пообещали не считать окончательно мёртвым.

Бургомистра нашли в Крецке на улице, посреди пустого места, которое здесь заменяло площадь. Халкнор заговорил первым: в подвалах нежить по большей части перебита, но культисты успели призвать тварь, и где-то в глубине всё ещё оставалась опасность. Пока она не рвалась наружу, вход следовало стеречь, а лучше завалить. Гарэн коротко велел никому туда не соваться. Сора добавила, что баррикада надёжнее чужого любопытства.

Бургомистр слушал с лицом человека, который давно отвык ждать добрых вестей, и согласился.

Потом речь перешла к Аббату. Халкнор осторожно сказал, что в аббатстве есть та, кого готовят в невесты, и об этом лучше молчать. Для свадьбы нужны восемь бочек вина, свадебное платье и музыканты. Когда разговор приблизился к мёртвому сыну бургомистра, Ульф едва заметно предостерёг друида: не стоит произносить обещание слишком прямо.

Халкнор выбрал другие слова. Аббат, узнав о горе, готов молиться изо всех сил. Если боги соизволят, может случиться чудо.

Бургомистр вцепился в это сразу, почти больно.

— Что надо делать?

Никто не ответил мгновенно. В короткой паузе было слышно больше, чем в любых предупреждениях: они не принесли этому человеку спасение. Они дали ему опасную надежду и сделали его соучастником ожидания, которое могло обернуться новой пыткой.

Сора перечислила условия ровно, почти деловито, но сама слышала, как страшно они звучат рядом с гробом сына. Платье было в Валлаки, в доме бывшего бургомистра; можно было сослаться на сэра Гарэна и попробовать забрать его как нужную вещь. Бургомистр решил отправить за ним Анну с двумя людьми. С вином было хуже: поставки не приходили уже несколько недель. Халкнор напомнил, что они как раз идут к винодельне и уже остановили одну банду грабителей. Бургомистр попросил выяснить, почему «Винный волшебник» больше не шлёт бочки, и пообещал потом рассчитаться с виноделами.

Сына решили не хоронить. Тело следовало держать в холодном погребе, под присмотром старух и повитух: обтирать, переворачивать, беречь как можно дольше. Халкнор повторил: это не обещание. Только отсрочка. Только шанс, если молитва Аббата будет услышана.

Бургомистр кивал, но смотрел уже не на них. Он, казалось, видел погреб, холод, неподвижное лицо сына и тонкую нитку между смертью и чудом, за которую ему велели держаться обеими руками.

Перед уходом Халкнор спросил о Дубровнике и Василии. Бургомистр знал Василия фон Хольца как молодого, богатого и заносчивого человека. Его старший сын не раз ездил к нему на вечера поэзии, где читали стихи и пили хорошее вино. Сам бургомистр у Василия не бывал и ничего дурного сказать не мог, кроме того, что тот держался надменно и почти не появлялся в Крецке. На вопрос, где теперь старший сын, он ответил просто: умер. Прямой связи между этими поездками и смертью не находилось. Но если бы Василий оказался причастен, бургомистр сказал бы это без колебаний: убил бы гада. До Дубровника, по его словам, было около восьми часов пешком; что лежит дальше, за винодельней и у края карты, он не знал.

Ульфу понадобились точные слова и около получаса, чтобы отправить Эсмеральде весть: от деревни есть тропа, ближе к ручью, в нескольких милях, у водопада видели вампира. Буквы ответного заклятия померцали и осыпались пеплом. На карте отметили не реку, а именно ручей — такой знак легко было пропустить, если не знать, куда смотреть.

Бургомистр нашёл для них телегу без лошадей, больше похожую на большую тачку для дров. Халкнор только удивился, зачем им лошади, если он сам может стать конём. Так они снова собрались в путь — к дороге, к лесу, к Дубровнику и к дому Василия, оставив в Крецке человека, который уже начал ждать чуда.

Деревня мяты и можжевельника

До Дубровника они добрались без помех, и именно это настораживало сильнее всего.

Деревня не столько стояла в лесу, сколько вросла в него. Дома теснились между стволами, ветви ложились на крыши, южные хаты почти терялись в чаще. Здесь было тихо, но не мирно: не пели птицы, не шуршала в кустах мелкая жизнь, не слышалось ни разговоров, ни работы, ни обычного деревенского дыхания.

Воздух пах мятой и можжевельником. Свежий запах только резче оттенял мёртвую тишину.

Гарэн прислушался, пытаясь уловить ручей, о котором им говорили, но вода была слишком далеко. До деревни не долетало даже её эхо.

На деревьях, заборах и вбитых в землю шестах висели странные плетёные амулеты: круги из веток, узлы, ломкие фигурки, будто связанные наспех и всё же с упрямым смыслом. Халкнор остановился у одного из них и осторожно коснулся сухих прутьев. Он уже слышал о дубровницких оберегах, но под его пальцами это оставалось деревом, скрученным чьими-то старыми руками.

Пока он рассматривал амулет, за забором открылась пара глаз.

За плетнём стояла очень старая женщина — дряхлая, сгорбленная, замотанная в грязные тряпки. Она смотрела на Халкнора долго и молча: не как на чужака, а как на знак, который ещё предстояло понять.

— Здравствуй, — сказал Халкнор.

Старуха не ответила. Только протянула ему гроздь брусники. Ягоды были свежие, тёмно-красные, с влажным блеском на кожице.

Халкнор наклонился, понюхал их и убедился, что это действительно брусника. Есть он не стал. Вместо этого создал несколько чудо-ягод и оставил чужое угощение нетронутым.

Сора тем временем смотрела не на старуху, а на деревню: на тёмные окна, на проёмы ворот, на пустые промежутки между хатами. Она искала Айзека — высокий силуэт, грубые черты, хоть что-нибудь знакомое. Но Дубровник молчал, и среди домов не было никого похожего.

— Ладно, отстань от них. Иди лучше делом займись, — раздался мужской голос.

К забору подошёл взрослый мужчина с лысиной и косой неполной бородой. Стариком он ещё не был, но лицо уже привыкло к осторожности.

— Ой, а вы кто? Чьих будете?

Халкнор объяснил, что они путешествуют по Баровии и недавно познакомились с Василием, местным барином. Тот, сказал он, приглашал их отдохнуть у себя.

Мужчина кивнул так, будто ничего необычного в этом не было.

— Василий любит такие дела.

— Ничего худого про барина сказать не можете? — спросил Халкнор. — Мы с ним мало знакомы.

Мужчина помолчал. Оглянулся на тихие дома, на амулеты в ветвях, на старуху за забором.

— Барин как барин. Сносный. Не лютует, не наказывает.

Дубровник по-прежнему пах мятой и можжевельником. По-прежнему молчал. И разговор с местным только начинался.

Дом с плохим пивом

Мужчина всё так же уверял: тише Дубровника места во всей Баровии не сыскать. Люди не пропадали, зверьё в деревню не лезло, беда будто обходила селение стороной. В его голосе не было злобы, даже когда Халкнор спросил про орков, только нетерпение: ему хотелось затащить путников в дом, угостить чем придётся и, может быть, наконец выговориться.

Халкнор протянул ему чудо-ягоду. Хозяин взял её с опаской, оживился и тут же поинтересовался, пьют ли гости пиво. Ульф с достоинством заметил, что предпочёл бы иллусканский эль, но мужчина лишь развёл руками.

— Откуда здесь элю взяться?

Халупа стояла набок, пустые оконные проёмы были занавешены изнутри тряпьём. Прежде чем войти, Халкнор отметил входы, окна и пути отхода. Когда дверь открылась, изнутри потянуло сырой грязью, затхлостью и подгнившей тканью. Сора задержалась на пороге. Ульф заглянул внутрь и увидел дряхлую скамью, мешки у стены, лапти у двери и грязный молоток, брошенный будто после работы. Место было нищим и отвратительным, но в нём и правда жили.

Халкнор вошёл первым, держа в ладони сотворённое пламя. Хозяин шарахнулся, велел не жечь дом, потом сам зажёг лампу и поставил её на стол. Гарэн прикрыл дверь за остальными. Свет выхватил деревянные кружки, кувшин и старую паутину в одной из чашек.

— Посуду для гостей можно было бы и вымыть, — сухо заметил Гарэн.

Хозяин пожал плечами: до ручья далеко, воды лишней нет.

Пиво оказалось свежим, грубым, плохо настоявшимся и сваренным из дрянного сырья, но не отравленным. В углу сидел паук. Халкнор попросил посмотреть на него, и хозяин поспешно вскинул руку.

— Только не убивай. Он мух ловит.

Мух в доме почти не было.

За кружками выяснилось, что хозяин сам чужак. Когда Гарэн сказал, что они пришли из-за тумана, из Забытых Королевств, мужчина вздрогнул: название подняло со дна старую боль. Он назвался Габриэлем, купцом из Врат Балдура, и признался, что уже тринадцать лет сидит в Баровии без дороги назад.

Ульф расспросил его о северных краях и Бриншандере. Габриэль бывал там по торговым делам, возил ткани и помнил, что на них можно было хорошо нажиться. Тогда скальд незаметным колдовством придал кислому пиву вкус лучшей северной медовухи. Хозяин отхлебнул, замер над кружкой и тихо произнёс:

— Похоже, я в вас не ошибся.

Гарэн развернул карту, но Габриэль почти ничего не смог добавить: за пределы деревни он выбирался редко. Из таких же чужаков помнил только паладина Крангала, который лет десять или двенадцать назад собирался идти в замок и убить Страда. Паладин обещал вытащить купца отсюда. Теперь имя Крангала звучало не как легенда, а как предупреждение: тот ушёл, а Габриэль всё ещё сидел в Дубровнике.

О друидах он знал мало. Оборотней иногда видел по дороге, когда выполнял заказы для местного кузнеца: зарывался в землю и пережидал, пока твари уйдут. По слухам, их логово было где-то на северо-востоке.

Когда речь снова зашла о спасении, хозяин подался вперёд.

— Если найдёте выход из Баровии, заберите и меня.

Взамен он рассказал о старухе на болотах, среди развалин Береза. Её называли Бабой Лысагой. Он ходил к ней за помощью, надеясь, что ведьма освободит его, но та обманула.

— Что она потребовала? — спросила Сора.

Габриэль долго смотрел в кружку. Пальцы сжались вокруг дерева так крепко, что побелели костяшки.

— Младенца, — выговорил он наконец. — Я украл для неё младенца.

В тесной халупе стало холоднее. Лампа коптила, не разгоняя сырой полумрак. Никто сразу не заговорил. За стенами молчал Дубровник; даже просьба о спасении, сказанная минутой раньше, будто потеряла право звучать просто. В углу неподвижно висел на своей нитке паук.

Потом вопросы всё же продолжились, но уже иначе.

Сора вспомнила белокурую девочку, однако сама отмела эту мысль: та была слишком взрослой. Халкнор назвал Тамару и Жирко, пропавших брата и сестру, но Габриэль поклялся, что их не трогал. Мальчика, по слухам, нашли, и Варгас Валлакович усыновил его; теперь его звали Айзеком. Девочка исчезла насовсем. Айзек, добавил хозяин, в Дубровник не заходил даже тогда, когда Валлакович бывал здесь: оставался где-то за деревней, в лесу.

Халкнор пообещал: если они найдут выход, помогут и ему. Никто не должен оставаться в этом месте против своей воли.

Ободрённый, Габриэль заговорил охотнее, хотя слова всё ещё сбивались. Он подозревал Дарью, мать местного старосты: то ли она сама была болотной ведьмой, то ли как-то с ней связана, слишком уж пристально следила за деревней. О Бабе Лысаге он слышал, что та пьёт кровь младенцев и купается в ней, поддерживая жизнь; не вампирша, а ведьма. Старосте было около двадцати восьми, Дарье — около шестидесяти, а болотная старуха, по слухам, жила в этих краях куда дольше.

Денег в деревне почти не водилось: кору меняли на рыбу, амулеты иногда возили в Валлаки, всё держалось на обмене. Немая Влада, плетущая обереги, держала при себе двух внучек-помощниц. Местным амулеты доставались даром, а Василий, похоже, платил за них из своего кармана.

Халкнор оглядел убогие стены.

— Что вообще делает в такой дыре Василий?

Габриэль слышал, что дом достался тому по наследству, будто здесь жил его отец. Может, у Василия были владения и в других местах, но Дубровник он почему-то любил. Странностей за барином хозяин не замечал: за тридцать лет тот вроде бы старел, пусть и мало. Зато скандалы случались. Василий водил к себе девушек; они возвращались, но замуж их уже никто не брал. На этих словах Гарэн перестал смотреть в карту. Из гостей купец вспомнил пожилую даму из Валлаки с двумя взрослыми сыновьями; Халкнор узнал в ней леди Вахтер и предупредил, что теперь она правит Валлаки. Пропаж гостей хозяин не припоминал. Он снова повторил, что Дубровник тих, амулеты берегут, волки не заходят.

Ульф лишь сухо напомнил, что Валлаки тоже когда-то считали защищённым от Страда.

Постоялого двора в деревне не было, таверны тоже: десяток домов, усадьба старосты на окраине и хата немой старухи напротив. Халкнор предложил Соре и Ульфу поговорить с Владой мысленно: если старуха не может говорить вслух, возможно, ответит мыслью.

Габриэль проводил их к двери. Перед уходом Халкнор дал ему ещё одну чудо-ягоду, на завтра. Мужчина сжал её в ладони, поблагодарил и снова попросил не забыть о нём.

— Как только найдём выход, вернёмся, — пообещал Гарэн.

— Вытащим всех, — добавил Халкнор. — Но потом.

Амулеты Влады

Дом напротив встретил их полуоткрытой дверью. Изнутри тянуло сухими травами, красным светом очага и терпким запахом брусничного чая. На зов Ульфа вышла молодая женщина; сперва насторожилась, но, узнав чужаков по чудо-ягодам, которыми уже хвалилась бабушка, впустила их в прихожую. Амулеты лежали повсюду: на лавках, на столах, у стен — связки веток, узлы ниток, полоски коры, высушенные травы, потемневшие от дыма. Девушка предложила чай и товар: простой оберег за один баровик, «боевой», чтобы враги боялись, — за два. Сора и Ульф осмотрели плетение: крепкое, аккуратное, сделанное с верой или долгой привычкой, но явной магии в нём не чувствовалось; только один талисман казался чуть особенным. Гарэн всё равно купил боевой оберег и спросил, даёт ли тот силу. Девушка ответила без колебаний: даёт.

О зельях она только покачала головой. Травы, грибы, простые отвары — да; настоящие зелья варит не она. Такое, говорили, умеет колдунья на юго-востоке, там, где дороги давно размыло. Тогда Халкнор перевёл разговор к Владе. Девушка объяснила, что старуха глухонемая и обычно объясняется знаками. Мыслью с ней говорить она не пробовала, но мешать не стала.

Сора обратилась к Владе без голоса, прямо в разум: попросила не пугаться и сказала, что услышит любой ответ, если старухе нужна помощь. В ответ ударило не словами, а ощущением: сухой чай на языке, больные пальцы, усталость от чужих вопросов и резкое, ворчливое раздражение — опять пришли. Потом сквозь него проступила просьба.

Влада хотела, чтобы они помогли Штефану. У него пропала невеста. В Дубровнике такого ещё не бывало.

Халкнор уточнил, тот ли это Штефан, староста. Гарэн попросил спросить, не исчезла ли девушка после одного из поэтических вечеров Василия. Влада не знала. Последней с невестой говорила Дарья, мать Штефана; Дарье девушка не нравилась. По деревне ходили слухи, будто Василий обесчестил её, а Штефан всё равно собирался жениться.

Девушку звали Аделина.

Гарэн показал старухе купленный амулет. Ульф терпеливо передавал слова туда и обратно, пока Влада не признала: талисман хороший, новый; такие ей нравились.

Перед уходом они спросили дорогу к дому Дарьи. Им указали: пройти две хатки, справа. Дом Аделины стоял напротив, где, вероятно, оставались её родители. Халкнор поблагодарил за сведения и уже на пороге сказал:

— Хорошего вечера. Мы идём к Василию.

Цветные окна Василия

Поместье Василия стояло чуть в стороне и казалось слишком ухоженным для Дубровника. Оно не кренилось в грязь, не темнело провалами щелей, не пахло бедностью так явно, как остальные дома. Чёрная лоза оплетала изгородь, а в окнах тускло мерцали вставки цветного стекла.

К восьми вечера тьма уже сгустилась между деревьями. У входа потрескивали факелы. На лавочке сидел Василий, курил трубку и, похоже, ждал не столько гостей, сколько хоть какого-нибудь события.

Он узнал их сразу.

— Всё-таки добрались. Приветствую.

— Вечер добрый, — ответил Халкнор. — Долгий был путь.

— Тернистый, видимо. Но выглядите вы живыми. Даже здоровыми.

У скамьи стоял маленький столик с бутылкой и двумя бокалами. Гарэн задержал на нём взгляд. Василий не походил на человека, который прячет ожидание: скорее он вынес вино для себя, а теперь без труда расширил одиночество до компании.

Он принёс ещё хрустальных бокалов — тонких, почти невесомых, — и разлил вино на четверых. Гарэн по запаху узнал «Винного волшебника»: настоящее, доброе, без дешёвой кислинки и дурного привкуса.

— Хорошо, что дошли, — сказал Василий, поднимая бокал. — Здесь бывает скучновато.

Ульф держал хрусталь неуклюже, как грубую северную чарку. Гарэн — слишком осторожно, будто боялся раздавить бокал пальцами. Халкнор оглядел тихий дом, тёмные деревья и цветные окна, где отсвет факелов дробился тусклыми пятнами.

— У вас тут спокойно?

И сам же, не дождавшись ответа, добавил:

— У Штефана невеста пропала.

— Вчера, — уточнил Ульф.

Василий чуть поднял брови. Удивление вышло мягким, почти любопытным.

— Интересно. Мне не рассказали.

— Боятся? — спросил Халкнор.

— Они такие. Деревенские люди.

Василий выпустил дым. Халкнор спросил, знает ли он Аделину. Хозяин признал, что видел её пару раз. Гарэн, помня слова Влады и деревенские слухи, всматривался в его лицо, искал трещину, лишнее движение, тень узнавания. Но лицо Василия оставалось приветливым и гладким.

Когда разговор дошёл до ночлега, хозяин предложил им одну комнату. Без кроватей — придётся расположиться на полу. И сразу предупредил: по дому ночью не ходить.

— Воришек я не люблю, — сказал он всё тем же приятным голосом. — Впрочем, я видел вас у Ленифера. Думаю, можно доверять.

Халкнор словно между делом сообщил, что в Валлаки теперь Гарэн стоит во главе стражи, а значит, порядок можно блюсти и дальше городских стен. Гарэн осторожнее перевёл разговор к вину: если бочонки из Валлаки стали хуже доходить до окрестных мест, стоило бы понять, где они задерживаются. Василий покрутил бокал и признал, что кто-то, возможно, подворовывает, но в его погребах кое-что ещё осталось.

Тогда Гарэн попросил восемь бочонков. Халкнор добавил, что за них отряд может рассказать кое-что любопытное: Страд собирается жениться. Василий оживился сразу, как человек, которому поднесли к огню сухую лучину, и спросил, с кем. Халкнор имени не назвал. Сказал только, что свадьба готовится в аббатстве и для неё нужны вино, платье и музыканты. Василий посмотрел в сторону темнеющего холма, обмолвился, что это недалеко и он, может, ещё съездит, а восемь бочонков доставит через пару дней.

Гарэн вспомнил вечера, о которых говорили в деревне, и спросил, нет ли у хозяина знакомых исполнителей.

— Я сам играю.

— На чём?

— На флейте. Могу и на органе, но флейта удобнее.

Ульф достал из сумки небольшую пыльную деревянную шкатулку. Внутри лежала губная гармошка.

— Я больше привык к северным инструментам, — сказал он. — Но могу поддержать мелодию, если хотите.

Василий ушёл в дом и вскоре вернулся с флейтой. В его руках она выглядела не украшением, а старой привычкой. Он держал её легко, почти не глядя, как держат вещь, с которой прожили многие годы.

— Давайте. Раз, два, три. Подбирайте.

Он заиграл первым.

Звук поднялся тонкий, мягкий, почти свистящий, но в нём не было простоты пастушьей песни. Флейта не просила внимания — она сразу заняла весь двор, просочилась между факельным треском, винным запахом, влажной тьмой у изгороди. Василий сидел спокойно, с той же любезной улыбкой, с какой наливал гостям вино, а музыка под его пальцами звучала так, словно её извлекали из куда более холодного места.

Ульф прислушался, нашёл ход мелодии и осторожно вплёл в неё голос гармошки.

И тогда остальные услышали третью нить.

Сквозь флейту проступил лёгкий женский голос. Не вполне настоящий, не принадлежащий ни воздуху, ни горлу, но оттого ещё более явный. Он не пел слов, и всё же в нём была речь.

Ульф не спешил. Он дал мелодии идти самой, не сбивал её северным напором, только осторожно отвечал, будто боялся грубым дыханием спугнуть того, кто прятался внутри звука. В северных песнях он знал такие места, где вопрос таился в изгибе напева, где можно было спросить не языком, а дыханием. Сначала он коснулся самого простого: каково тебе?

Ответ пришёл печалью.

Не мгновенной грустью, не слабостью одного вечера, а долгой утратой, прожившей слишком много времени в одном звуке. Гарэн слушал молча. Халкнор неподвижно смотрел на флейту. Сора не сразу вмешалась. Она вглядывалась не в Василия, а в саму музыку, пока её разум не прошила глубокая чужая пустота. Внутри мелодии дрожали нити плетения, осколки женской тоски, след магии, спрятанной в дереве и дыхании.

Василий продолжал играть. Его пальцы уверенно ложились на отверстия, губы знали нужный нажим, дыхание держало строй. Лицо оставалось спокойным. Он развлекал гостей, как и обещал, и не слышал того, что поднималось из его же инструмента.

Сора послала мысль прямо туда, в звук:

— Здравствуй. Я слышу твою печаль. Что с тобой случилось?

Для неё музыка изменилась. Остальные слышали флейту, гармошку и призрачный голос. Сора услышала ответ.

«Я очень одинок».

Она не сразу спросила снова. Между нотами раскрылась тишина, и в ней было больше правды, чем в самой мелодии.

— Что заставляет тебя чувствовать одиночество? — спросила Сора.

Ответ не изменился.

«Я одинок».

Фраза вернулась без объяснения, без жалобы, без надежды быть понятой. Просто состояние, из которого нет двери. Сора ощутила это особенно ясно: не просьбу о спасении, не рассказ о беде, а замкнутый круг. Флейта звучала в руках человека, который извлекал из неё музыку, угощал ею гостей, мог улыбнуться поверх бокала и пошутить о скуке, но сам не слышал её настоящего голоса.

Халкнор перевёл взгляд на Василия.

— У вас необычная флейта. Откуда она?

Василий перестал играть.

Ульф тоже умолк, не обрывая мелодию грубо. Он протёр гармошку, убрал её в коробочку и спрятал обратно.

— Отличная вещица, — сказал Василий. — Магических предметов у меня почти нет. По сути, только она. Зато развлекает.

Флейта, по его словам, досталась ему от отца. Где тот взял её, Василий не знал. Отец играл плохо, а он сам со временем научился.

— Он сказал вам, что она магическая? — спросил Халкнор.

— Мне было лет восемь.

Гарэн посмотрел на него внимательнее.

— Вам самому не бывает от неё тяжело? Мы услышали в музыке тоску. Одиночество.

Василий отмахнулся так легко, будто отгонял дым.

— О таком лучше не думать. Лучше пить вино.

Но разговор о флейте не отпускал. Когда его спросили, как он научился играть, Василий вспомнил, что отец когда-то нанимал учителя. Ему было девять или десять. Учитель оказался жестоким: бил мальчика, когда тот ошибался. Так обучение и шло — через ремень, боль и повторение.

— Она всегда звучала так печально? — спросил Халкнор.

— Не знаю, — ответил Василий. — Я эту музыку не слышу. Говорят, будто я слушаю музыку вокруг. А что звучит там, внутри, я не различаю. Что вы слышите?

Халкнор спросил, помнит ли он, как играл отец.

— Не помню. Да я его и не любил.

Сора предложила попробовать сыграть самой. Ульф признался, что флейтой не владеет, но мог бы попытаться. Василий, однако, взглянул на темноту за факелами и сказал, что уже поздно. Через неделю, если они будут поблизости, можно будет устроить вечер: собраться, попеть, развести костёр.

— Последних бардов здесь, видно, давно не было, — заметил Ульф. — Если устроите такой вечер, я присоединюсь.

— Тогда через недельку буду ждать, — решил Василий. — За рассказ спасибо, Халкнор. Через пару дней доставлю ваше вино.

Халкнор спросил, где в усадьбе нужник. Василий указал на двор: не в доме, в небольшом сарае. Гарэн попросил вместе с бочонками передать записку, чтобы вино приняли без лишних вопросов и поняли, от кого оно.

— А вы писать умеете? — спросил Василий.

— Да.

— Ну ладно.

Когда Халкнор уточнил, где кухня, если ночью понадобится вода, хозяин сразу покачал головой.

— По дому ночью ходить не надо. Я принесу графин и поставлю в комнате. Захотите пить — пейте.

Ульф напоследок спросил, хотел бы Василий когда-нибудь услышать ту музыку, которую сам не слышит.

Василий не ответил сразу. Только улыбнулся — вежливо, закрыто, почти без выражения, — и жестом пригласил их внутрь.

Паук в доме с пятью дверями

Пленница в подвале Василия

Василий провёл их в гостиную, и богатый дом изнутри оказался почти пустым. Несколько стульев, винный шкаф, десяток приготовленных мест — зал для редких вечеров, где слушали стихи, флейту и неловкое молчание, но не жили. Всё было чисто, просто и слишком аккуратно.

Халкнор успел заметить пять дверей. В шкафу темнели бутылки; одна дверь стояла приоткрытой, и за ней виднелись книжные полки — тихая приманка для всякого, кто не умел проходить мимо чужих тайн. Но хозяин повёл их дальше, в отведённую комнату: старая пыльная кровать, такая же тумба, окно с пустым стеклом, которое можно было открыть. Василий поставил воду.

— До утра.

Он закрыл за ними дверь, и его шаги стихли в доме.

Только тогда Ульф снял рюкзак, сбросил сумку и заговорил вполголоса. Это не было ни молитвой, ни песней, но в словах слышалось что-то от обеих. Скальд обошёл комнату по периметру, потом ещё раз, срезая углы, и под его ногами проступили бледные руны. Воздух за ним густел и мутнел, пока от пола до потолка вокруг них не поднялась едва видимая сфера. Изнутри дом оставался виден. Снаружи же круг должен был казаться мутным и непроницаемым. Те, кто находился внутри, когда обряд завершился, могли входить и выходить. Для остальных граница становилась запретом.

Халкнор не стал ждать утра.

Пока руны Ульфа держали комнату в тихом мутном кольце, друид скользнул с пола на стену, потом на потолок — уже не в прежнем облике, а крошечным пауком. Чужой дом раскрылся перед ним щелями, запахами и дрожью дерева. Он пополз обратно к гостиной.

Дверь в библиотеку, прежде оставленная приоткрытой, теперь была закрыта, но пауку хватило и узкой щели. Василия внутри не было. Только книжные шкафы, столик, пустая винная бутылка и томик поэзии с аккуратным названием на корешке: «Любовь и вино», Сергей фон Зарович. Халкнор задержался ровно настолько, чтобы запомнить это, и выбрался обратно.

За другой дверью оказалась кухня, которой почти не пользовались. Разделочный стол, корзины, шкаф с паутиной, грязная посуда, брошенная как попало, — и почти никаких настоящих припасов. В углу сидел местный паук и сухо дал понять, что это его владения.

Халкнор спорить не стал. Представился случайным путником, занесённым ветром, и осторожно расспросил о больших существах. Паук знал немного: большие иногда входили и выходили, приносили и уносили странные стеклянные и деревянные «буквы», а еда временами появлялась из окон или из какой-то дыры. Больше от хозяина паутины было не добиться.

Одна из дверей оказалась плотной, без щелей. Паучье тело туда не пролезло. Халкнор натянул на ней тончайшую нить, чтобы утром понять, открывали ли её, и двинулся дальше.

У следующей двери он уловил слабое движение воздуха.

За замочной скважиной лежала тьма. Паучьи глаза привыкли к ней не сразу, но потом внизу проступили ступени. Они уходили под дом.

В подвале пахло камнем, старым вином и сырой тканью. Вдоль стен стояли бочки: одни уже пустые, другие ещё закупоренные. На полу валялись груды мятой грязной одежды. Помещение тянулось дальше, чем можно было охватить одним взглядом с порога; в глубине темнота казалась гуще, чем должна была быть.

Халкнор пробежал по стене, по краю бочки, по трещине в камне.

И увидел её.

В углу, на маленькой лежанке, сидела молодая девушка. Не лежала свободно, не отдыхала после долгого дня — её привязали к стене. Верёвки или ремни удерживали её буднично и крепко, будто это место давно перестало быть временным. Она спала, но сон не походил на спокойный: дыхание было слабым, едва заметным, и тонкая дрожь от него уходила в пол. В темноте она казалась не пленницей даже, а вещью, оставленной там, где хозяин привык брать её, когда нужно.

На обратном пути Халкнор всё же проверил груды одежды внимательнее, но находка уже заслонила всё остальное. К своим он вернулся ближе к утру, неся с собой главное знание этого дома: за вином, стихами и вежливой улыбкой Василия внизу, в подвале, была живая девушка, привязанная к стене.

Утро у запертой двери

Халкнор вернулся к своим перед рассветом.

Он говорил коротко, почти сухо, но от каждого слова в комнате становилось теснее: винные бочки внизу, груды грязной одежды, закрытая дверь, маленькая лежанка, девушка, привязанная к стене. Она спала. На шее виднелись следы укусов.

После этого имя Василия уже не звучало как имя странного деревенского богача. Оно слишком ровно ложилось рядом с остальными уликами: вежливость, стихи, флейта, хорошее вино, отсутствие хозяина, подвал под домом и живая пленница внизу. Всё складывалось в то, что они не хотели произносить вслух.

Халкнор предложил проверить его серебром. Не нападать сразу, не поднимать шум — коснуться будто невзначай: клинком, монетой, любым куском металла, который скажет правду быстрее слов. Если плоть ответит ожогом, ждать будет нельзя. Ради девушки — уже нельзя.

— Она за что? — тихо спросил Ульф.

Вопрос прозвучал почти зло. Не к Халкнору, не к Гарэну, не к Соре — к самому дому, к этим стенам, к деревне, где знали запах мяты и можжевельника, но не слышали, как под полом держат человека на цепи.

Никто не ответил.

Шёпотом они снова перебрали всё, что успели узнать: отметку на карте Ван Рихтена, вампира у ручья, гробницы в подземельях Дёрстов, мертворождённого сына культистов, имя которого Гарэн всё никак не мог вытащить из памяти. Это имя вертелось рядом, но не становилось Василием. Ясно было одно: Василий лгал, и за его ложью в подвале оставалась Аделина.

За окнами серело. Ночь, в которой они ещё могли красться, проверять и выбирать момент, уходила. На её место приходило утро — с дверными замками, хозяйскими правами и простыми словами, против которых труднее всего вытаскивать оружие.

В замке щёлкнул ключ.

Звук был слишком будничным для дома, где за закрытой лестницей, среди бочек и винного запаха, спала привязанная к стене девушка.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти — сухая, усталая, с лицом человека, давно отучившегося задавать лишние вопросы.

— Проснулись? Ну, вставайте. Пойдёмте, я вас провожу на улицу.

Халкнор задержал на ней взгляд.

— А кто вы?

Женщина чуть приподняла подбородок.

— Я?

— Дарья?

— Дарья, — подтвердила она.

Мать старосты. Та самая, что присматривала за домом Василия, пока хозяин был в отъезде — или делал вид, что уехал.

— Куда? — спросил Халкнор. — Где хозяин?

— На улицу, — спокойно сказала Дарья. — Хозяин по делам уехал. В доме без хозяина гостям оставаться не след. Пойдёмте.

Она не угрожала. Не звала стражу. Не тянулась к ножу и не повышала голоса. Оттого её слова прозвучали хуже.

Обычное деревенское распоряжение, почти заботливое, почти приличное. В этой приличности и захлопывалась ловушка. Пока Дарья стояла в дверях с ключом и хозяйским правом, цветные окна, чужие комнаты, лестница в подвал и последняя возможность дотянуться до Аделины отодвигались от них так же надёжно, как поднятая стена.

Халкнор сказал, что они хотели поговорить с Василием.

— К вечеру вернётся, — отозвалась Дарья.

И всё.

Спорить с ней значило поднять шум в чужом доме. Рваться вниз — признаться, что ночью они лазили там, куда их не звали. Обнажить оружие против старой женщины — подарить деревне простую и удобную правду: чужаки ворвались в дом доброго господина и угрожали его прислуге.

А под половицами, за запертой дверью, оставалась Аделина: живая, спящая, укушенная, прикованная к стене.

Путникам пришлось выйти.

Дом с пятью дверями остался за их спинами.

Василий уже исчез.