Глава 5

Курган предателей

К вечеру двадцать второго дня туман над рекой сгустился и похолодел. На правом берегу, со стороны Валлаки, Гарэн, Сора, Ульф и Халкнор оставили позади место недавней схватки и пошли к мосту. Сора несла на плече тело жены бургомистра Крецка; внизу ровно и глухо шумела вода.

Почти у самой переправы Халкнор остановился. На опушке, под еловыми ветками, серел мраморный вход: квадратная плита, врезанная под углом в небольшой курган. Камень походил на дверь. На нём проступали герб и короткая надпись: предателям нет жизни.

Ульф долго смотрел на кладку. Такие формы он видел в старых книгах: первые десятилетия власти Страда, годы после завоевания долины, когда новый порядок ещё вбивали в землю камнем и кровью. Сора узнала похожий знак — он был на скелетах в подвале проклятого дома. Халкнор обошёл курган, но не нашёл ни свежих следов, ни примятой травы, ни признаков, что плиту тревожили в последние годы. Зато, втянув воздух, друид помрачнел.

— Внутри есть что-то не мёртвое.

Они перебрали несколько версий: тюрьма, усыпальница, старое убежище, место казни тех, кого Страд назвал предателями. Но Ульф уже почти не слушал. В голове вдруг поднялись далёкие крики — будто кто-то звал из темноты: не рядом, но и не настолько далеко, чтобы списать это на ветер. Лоб покрылся холодным потом. Приступ оборвался резко, оставив только гул крови в висках.

Гарэн швырнул в плиту ветку. Та сухо хрустнула о мрамор, и глухой отклик выдал пустоту за дверью. Они переглянулись и без долгого спора поняли главное: надпись была не приглашением, а предупреждением. Гарэн вспомнил призрака музыканта на мосту и спросил, не может ли Ульф послать слово духу Сергея, но бард только оглянулся на ночную дорогу.

Халкнор велел отметить место на карте и не трогать плиту. О кургане можно будет спросить позже. Сейчас Ульфу хотелось одного: уйти отсюда подальше и как можно скорее.

Они вышли к дороге и повернули к Валлаки. В темноте впереди дрожали редкие огни: факелы у ворот, мутные искры за стенами, слабый городской свет. Даже ночью Валлаки не спал — он сторожился. Едва путники приблизились к решётке, из-за неё раздался окрик, и стрела со свистом ушла над их головами.

Халкнор вызвал пламя, высветив лица спутников и тело на плече Соры. Гарэн шагнул вперёд, усталый и злой. Стражник за воротами сперва оправдывался, что в темноте ничего не видно, но, узнав «сэра Гарэна», поспешно велел поднимать решётку. Железо со скрежетом поползло вверх. Бородатый караульный выглядел так, будто держался на ногах одним страхом перед наказанием: он признался, что стоит уже третьи сутки. Гарэн коротко пообещал распорядиться о смене и предупредил, что такой дозор однажды пропустит кого-нибудь опаснее усталых путников.

Пока ворота закрывались за ними, Халкнор спросил, что творится в городе. Стражник рассказал немногое. Леди Вахтер снова поднимала людей: сначала прочёсывали берег озера, потом отправляли отряд западнее. Искали, судя по всему, Айзека. Фестивалей не было уже около полутора недель; новых убийств и пропаж тоже, если не считать странной истории с Рыбаком-Академиком, о которой караульный говорил с усталой неохотой. Гарэн велел ему не зевать, Сора — дождаться смены, и они пошли к «Синей воде».

В таверне стоял поздний гул. Несколько завсегдатаев тянули пиво и настойки, переговариваясь вполголоса, будто стены всё ещё могли донести слова не тем ушам. За стойкой был Урвин Мартиков. Увидев путников живыми, он впервые за долгое время почти улыбнулся.

Халкнор рассказал о винодельне: последний камень вернули, друидов прогнали, урожай должен оправиться. Урвин прежде всего спросил, пойдёт ли теперь вино, и заметно выдохнул, когда услышал, что бочки скоро снова доберутся до Валлаки. Гарэн добавил, что будет и особый разлив, но об этом узнают позже, когда всё наладится.

О городе Урвин говорил тише. Леди Вахтер действительно охотилась на Айзека: тот служил Варгасу Валлаковичу, успел натворить достаточно зла, и новая власть хотела его достать. Семью бывшего бургомистра, похоже, больше не трогали; самого Айзека хозяин после смерти Варгаса не видел. Возможно, люди Вахтер заметили что-то у озера, но уверенности не было.

— Почему шёпотом? — спросил Халкнор. — Если вся стража и так его ищет.

Урвин посмотрел на него исподлобья.

— Потому что Айзек страшен. И он всё ещё жив.

Сора уже собиралась отнести тело в их комнату, когда Халкнор объяснил хозяину, что жена бургомистра Крецка погибла по дороге в Валлаки, и спросил, есть ли место похолоднее. Урвин покачал головой. Мёртвых нехорошо держать в гостинице; прошлый случай с трупами у гробовщика и без того всем запомнился. Лучше храм. Там был священник, который мог отпеть невинно убитую.

Напоследок Урвин предупредил их о пугалах с юга. Такие твари стояли неподвижно, пока к ним не подойдёшь, плохо брались обычным железом, зато боялись огня и чар и могли наводить ужас. Гарэн поблагодарил его, а Халкнор коротко рассказал о запечатанном кургане в лесу, с гербом Страда и надписью про предателей. Урвин признал, что видел в тех местах старые склепы, но ничего полезного о них не знал.

Халкнор повернулся к Соре. Разговоры можно было продолжить потом. Сейчас им нужно было отнести тело в храм.

Мощи Святого Андрала

В храме Святого Андрала было тихо. Молодой алтарный служка подметал пол, и сухой шорох щётки под каменными сводами казался неприлично громким. Едва путники вошли, Гарэн почувствовал, как меч за спиной наливается мягким теплом — не жаром боя и не голодом клинка, а ровным, живым откликом. Святыня узнала реликвию, и между ними протянулась невидимая нить.

Тепло расходилось по телу, будто свет вливался в жилы и менял его изнутри. Оно пугало и тянуло к себе одновременно.

Служка поднял глаза, заметил меч, потом самого Гарэна и робко улыбнулся.

— Ого. Вы будто даже больше стали, сэр Гарэн.

— Через многое пришлось пройти. Никому бы такого не пожелал. Но да, спасибо, что заметил. С тех пор как я получил эту реликвию, я чувствую перемены. Всё больше доверяю мечу, его силе и тому, что тянет его к утреннему свету.

— Вы тоже можете здесь молиться. Как и я.

— Спасибо. А к мощам можно подойти?

— Лучше спросить у отца.

Халкнор спросил, где священник. Служка рассказал, что отец Лукьян проводил Ирину с братом до дороги. Они ушли в Баровию через восточные ворота, а сам священник должен был скоро вернуться. Гарэн не стал приближаться к мощам без благословения, чтобы не оскорбить святыню. Сора тем временем села на скамью и осторожно положила рядом тело Анны Крецковой.

Служка знал о возвращении Ирины и Исмарка немного, больше по слухам: они прожили в городе несколько недель, потом, кажется, повздорили с Фионой Вахтер. Та не выгнала их прямо, но дала понять, что им стоит бороться за свой дом, а не прятаться в Валлаки.

— Неугомонная старуха, — буркнул Гарэн.

Вскоре в храм вошёл отец Лукьян в серой робе. Увидев путников, он осенил себя знаками Утреннего Лорда.

— Всегда рад тем, кто приходит сюда, — сказал он и задержал взгляд на Гарэне. — Сэр Гарэн, смотрю, вы обзавелись занятной вещицей.

Гарэн попросил у него немного времени для разговора. Священник кивнул и заметил, что путников долго не было; за это время его гости покинули город. Ирина и Исмарк получили письмо от священника из Баровии, отца Доновича.

Ульф посмотрел на Гарэна странным, тяжёлым взглядом.

— Разве вы не знаете, что Донович погиб? — спросил Халкнор. — Это было связано с его проклятым сыном. Мы знаем наверняка.

Лукьян помрачнел, но Сора не дала разговору уйти в сторону.

— Мы пришли вот зачем. У нас тело. Её нужно отпеть.

Священник подошёл к Анне и склонился над ней.

— Хорошо, что вы принесли её сюда. Лучше никого не хоронить без отпевания.

— Хоронить здесь мы её не собираемся, — объяснил Халкнор. — Это жена бургомистра Крецка. Её надо отпеть, подготовить гроб и доставить домой.

Отец Лукьян посоветовал обратиться к гробовщику Кендрику Ван Дер Уорту. Несмотря на прежние неприятности, тот мог помочь.

— Не мог, а поможет, — сказал Гарэн. — После всего, что он натворил, он будет куда охотнее приносить пользу.

Лукьян не стал спорить. Он велел Дениске подготовить тело и позвать помощников, а путников предупредил: в дороге нужно быть осторожными даже днём. Телега с гробом движется медленнее, чем люди налегке, и беде проще догнать тех, кто тащит за собой мёртвого.

Перед отпеванием Ульф подошёл к Гарэну. Ему тоже хотелось спуститься к мощам. Гарэн попросил у Лукьяна немного времени для них двоих, и священник провёл их в небольшое полуподвальное помещение, где хранилась святыня. Каменный воздух там был холоднее, чем наверху. Лукьян открыл алтарь, и тишина вокруг мощей стала плотной, как сырой войлок.

Гарэн достал меч и рассказал священнику только часть правды: клинок достался ему по особому уговору, уже не раз помогал в бою и открывал слабые места врагов. Но он хотел понять, можно ли не просто разить им зло, а укрывать от него тех, кто идёт рядом. Можно ли усилить его влияние, научиться держать тьму на расстоянии.

Отец Лукьян положил руку ему на плечо.

— Мне кажется, вы и сами, господин Гарэн, способны постоять за себя. И не только за себя, но и за друзей.

— Я понимаю. Но с тех пор как попал сюда, чувствую, будто туман влияет на меня. Странные мысли. Странные ощущения. Я не вижу его, но будто чувствую. И не знаю, к кому ещё обратиться, кроме вас.

— Тогда молитесь, — тихо сказал Лукьян. — Я не мастер оружия. Но молитва иногда даёт то, чего не может дать знание.

Ульф вспомнил, как сам однажды обращался к Утреннему Лорду и получил ответ. Не нужны были заученные слова. Нужно было обратиться сердцем, и если сердце чисто, свет услышит.

Гарэн опустился на колени, поднял меч перед мощами и склонил голову. Он не произносил молитву вслух. Почтение к святому, чьи останки покоились здесь, и к Утреннему Лорду осталось между ним, клинком и холодным камнем алтаря.

Когда Гарэн поднялся, Ульф попросил оставить его одного на несколько минут. Вопрос был слишком личным. Гарэн и Лукьян вышли. Дверь наверху закрылась, шаги стихли.

Ульф остался в полутьме перед алтарём. Сначала он просто смотрел на мощи и пытался понять, что видит: кость или след человека, который когда-то горел верой так сильно, что от него осталось больше, чем прах. Ульф всю жизнь нёс истории сквозь годы и страны, а история тоже не была вещью, которую можно взять в руку. Если сила могла жить в рассказе, значит, могла остаться и в мощах.

Он снял цеп и посмотрел на оружие. Железо, запятнанное кровью. Вещь, созданная отнимать жизни. Но в Баровии даже такая вещь могла стать тем, что пронесёт свет туда, куда не дотянется песня. Когда-то один священник уже благословил этот цеп; возможно, в бою против порождений тьмы Ульф получил тому подтверждение. И всё же сейчас ему не хватало внутренней силы, чтобы стать с оружием единым целым.

Мысль о Гарэне и его мече кольнула завистью. Ульф остановил себя, сжал цеп в руках и заговорил без красивых слов:

— Направь мою веру. Наполни мои руки и эту вещь своей благодатью.

Ничего не ответило.

Камень оставался холодным. В подземелье слышалось только его собственное дыхание, слишком громкое в этой тесной тишине. Ульф ждал ещё немного, пока надежда не стала неловкой, почти унизительной. Цеп не потеплел. Свет не коснулся рук.

Он поднялся не сразу. Сначала медленно намотал цеп, будто всё ещё приводил оружие в порядок, хотя на самом деле собирал лицо заново. Унижение нужно было спрятать глубже, туда, где его не увидят ни священник, ни Гарэн, ни остальные. Только после этого Ульф вышел наверх.

Гарэн и отец Лукьян услышали его шаги. Ульф появился с обычным лицом, только взгляд стал глуше.

— Мощи всё ещё на месте, — сказал он. — Всё хорошо.

Позже, уже в таверне, мёртвое и святое осталось за стенами храма, а вместо него вернулась усталость живых людей. Халкнор вспомнил, что уже две недели носит с собой пирожок со Старой Мельницы; у Соры тоже остался такой. Оба выглядели свежими, будто их вынули из печи совсем недавно. Гарэн, глядя на проклятую выпечку, честно признался, что хочет попробовать. Сора попыталась почувствовать в пирожке магию, но не уловила ничего. Ульф мрачно напомнил про Костодробилку, муку и кости, и этого хватило: пирожки есть не стали.

Наверху Ульф решил перед сном отправить ещё одно послание, но разговор быстро расползся: Халкнор предлагал Айзека, Сора сухо советовала хотя бы поздороваться, а Ульф уже двигал мебель, разворачивал на полу накидку и лил на неё воду. Когда он потребовал факел и настоящий открытый огонь, Сора резко остановила его. Гарэн предложил хотя бы выйти во двор; Ульф упирался, что магия не любит зрителей. Спор оборвался только напоминанием о завтрашней дороге в Крецк. Послание отложили, и каждый разошёлся остывать отдельно.

Халкнор ушёл в конюшню проверить лошадей и обнаружил, что с их телеги пропали два колеса. Лошади, сытые и ухоженные, без особой драмы указали на мальчишку-конюха. Хозяин таверны отпираться не стал: его сын приспособил колёса для домашней мельницы, чтобы молоть зерно. Валлаки после всех бед жило как могло, и чужая телега оказалась удобнее ручного труда. Гарэн признал смекалку, Ульф назвал мальчишку изобретательным мерзавцем, а Халкнор объявил, что за кражу стоило бы наказать, хотя убивать и отгрызать руки он пока не станет. Хозяину велели вернуть колёса. Если понадобится помощь кузнеца или тяжёлая работа, они помогут, но телега нужна была срочно.

Пока хозяин не ушёл, Халкнор спросил о Тихой Усадьбе и её хозяйке: правда ли, что она когда-то была возлюбленной Страда и до сих пор связана с ним тёплыми отношениями. Тот знал только, что связь была, но насколько близкая — сказать не мог. Это мало что объясняло, кроме того, что палки в колёса им вставляли не случайно. Потом разговор снова вернулся к делам: Сора предложила не тащить тело и свадебное платье в Крецк самим, а устроить доставку, но платье сначала нужно было забрать, и это решили сделать утром. Перед сном Ульф договорился о небольшом выступлении для рыбаков и рабочих на рассвете: хозяин объявит людям историю, доходы они поделят, а сказителю придётся встать затемно. После молчаливых мощей, холодного алтаря и спрятанного стыда утро всё равно обещало начаться с телеги, платья, гроба и долгов.

Платье для Аббата

Пробуждение Стеллы

Утро двадцать третьего дня началось не с молитвы, а с долгов. Накануне святыни Святого Андрала так и не дали Ульфу ответа, алтарь остался холоден, и ранний свет застал их среди телеги, пропавших колёс, свадебного платья и обещаний, которые надо было закрыть до дороги в Крецк. Ульф поднялся раньше всех, промочил горло водой и спустился к девяти сонным слушателям. Он рассказал им историю о рыбаке, который устал возвращаться с пустыми руками, натренировался ворочать камни, столкнул в озеро огромный валун, докатил его по дну до середины и стал ловить там, где держалась рыба. Рыбацкая хитрость пришлась ко двору: недосып ему простили, в шляпе звякнули семь баровийских монет, и вместе со вчерашней у сказителя стало восемь. Шесть он тут же раздал спутникам, по две каждому. Когда Сора напомнила, что неплохо бы рассчитаться и с хозяином, Ульф искренне удивился: он ведь привёл людей и, если смотреть справедливо, почти увеличил доход заведения.

После завтрака они отправились к дому бывшего бургомистра, где прежде видели свадебное платье. Гарэн опасался, что леди Вахтер уже велела вынести из жилища всё ценное; Халкнор напомнил о данной семье неприкосновенности, но воин сухо заметил, что обещания редко бывают шире выгоды. Дом, однако, встретил их не видом разграбленного гнезда, а осторожным признаком жизни: двор был прибран, дверь приоткрыта, на втором этаже одно окно стояло распахнутым. Халкнор придержал дверь рукой и постучал.

На пороге появилась Лидия Петровна. Она поздоровалась осторожно, почти приветливо. Халкнор, не умея обходить острые углы, сообщил, что они чувствуют себя лучше, чем жена бургомистра Крецка, и тут же смутился собственной прямоты. Сора мягко перехватила разговор: Анна погибла, тело нужно доставить домой, а Аббат всё ещё ждёт свадебное платье. Лидия долго молчала. Платье было одним из немногих светлых воспоминаний её прежней жизни, но перед ней стояли люди, которые однажды уже помогли ей и её дому. Наконец она кивнула.

Платье оказалось роскошным, белым, тяжёлым, с таким объёмом ткани, будто его шили не для женщины, а для надежды на счастливую жизнь. Сора сложила его в большой мешок; Лидия смотрела в сторону, словно не хотела лишний раз касаться прошлого. На прощание она сказала, что с Виктором стало немного легче: он начал выходить, говорить, иногда брать книги в библиотеке Вахтеров и общаться с Николаем. Для Халкнора даже слово «прогулка» прозвучало как чудо. Потом он буркнул, что их-то в библиотеку не пустили.

У особняка Вахтеров новая власть чувствовалась даже в саду. Заросли подрезали, мох счистили, палисадник больше не выглядел заброшенным — только строгим и пустым. Между кустами стояла скамья. На ней леди Вахтер пила утренний чай с книгой на коленях; рядом, как приставленная к ней тень, стоял Эрнст. Вместо приветствия хозяйка заметила, что не ожидала увидеть их живыми: чужаки в Баровии редко держались дольше двух недель. Сора ответила, что им везёт, а Гарэн ровно добавил, что, возможно, помогает благословение фон Заровича. Леди Вахтер посмотрела на него внимательнее, но удовольствия не показала. Если благословение и было, путники, по её мнению, всё равно уклонялись от обязанностей.

Гарэн напомнил о винодельне и поставках, Халкнор — о безопасности города за пределами стен. Леди Вахтер признала их героями ровно настолько, чтобы тут же вернуть разговор к пользе. Ей нужен был Айзек — живой или мёртвый. Гарэн осторожно спросил, речь только о старых обидах или Айзек успел натворить что-то новое. Хозяйка не стала отделять одно от другого: бывший начальник стражи запугивал людей, жёг дома, калечил огнём из своей чудовищной руки и давно заслужил наказание. Рыбаки видели его у озера, стражу туда уже посылали; если он и был там, то успел уйти. «Значит, ищите лучше», — сказала леди Вахтер.

Халкнор перевёл разговор к кургану с надписью о предателях, недостойных смерти. Таких следов становилось слишком много, и библиотека Вахтеров могла дать им хоть какое-то понимание старой Баровии. Хозяйка подумала и разрешила: один посетитель, одна книга. Выбор был очевиден. Ульф склонил голову, назвал знакомство с её книгами честью и похвалил богатую историю этих земель так складно, что леди Вахтер велела Эрнсту проводить его внутрь.

На втором этаже Ульфа встретил стойкий кошачий запах. Кошки лежали на подоконниках, смотрели из-под кресел, скользили между стеллажами. Эрнст предупредил, что их лучше не трогать. Скальд медленно прошёл вдоль полок, будто не мог выбрать между сокровищами, а сам запоминал мебель, пустоты, пыль и следы частого движения. Старый том о баровийских сказаниях нашёлся быстро, но важнее была дверь между стеллажами. Она не была скрыта, однако пол возле неё выдавал частое пользование. Когда Ульф приблизился, кошки собрались вокруг и уставились на него с такой настороженной разумностью, что он отступил. Взяв книгу, он мысленно передал остальным: в библиотеке есть дверь, за ней что-то важное.

Снаружи Халкнор изобразил крайнее смущение и попросил место, где можно уединиться. Леди Вахтер раздражённо указала гостевую уборную. Друид исчез в правом крыле, а дальше по стене уже бежал крохотный паук. В библиотеке Ульф ещё отвлекал Эрнста выбранным томом; слуга поторопил его, и скальд вышел ровно в тот миг, когда Халкнор протиснулся в замочную щель.

За дверью оказалась спальня. Большая кровать под тяжёлым балдахином, комод, стол с бумагами, семейный портрет над ложем: леди Вахтер, её муж, двое сыновей и дочь Стелла. А на самой кровати лежал мужчина с тем же лицом, что и на холсте. Руки сложены, глаза закрыты, тело неподвижно. Он не дышал и не походил на вампира — просто мёртвый человек, сохранённый с такой бережностью, будто умер не годы назад, а минуту назад. Паук добрался до стола. Среди бумаг нашлись записи о пропавших детях, брате и сестре, и документ о мальчике-сироте Айзеке, которого усыновил барон. Этого хватило, чтобы приказ леди Вахтер зазвучал иначе. Айзек был нужен ей не только как палач прежнего режима. Она знала что-то о его прошлом или боялась того, что мог знать он. У окна Халкнор заметил ещё и люк в полу, напротив окна, над пустотой, где внизу не было комнаты. Паучьим телом туда было не попасть. Он запомнил место и выбрался наружу.

Когда Эрнст уже начал спрашивать, не нужна ли их другу помощь, из дома донёсся глухой звук, дверь открылась, и Халкнор вышел на крыльцо обычным собой, бледный и не слишком уверенный на ногах. Гарэн без моргания объяснил, что друид недавно съел пирожок и ему стало нехорошо. Халкнор печально поблагодарил за книгу и добавил, что обычно питается чёрт знает чем или кем, но сегодня явно не повезло. Леди Вахтер не стала разбирать подробности. Гарэн предупредил, что поиски Айзека могут увести их за город на день или два; хозяйка велела Эрнсту выдать им пару пайков. Когда Халкнор спросил, не передать ли что-нибудь лорду Страду, если они вскоре окажутся в Равенлофте, она оживилась и решила написать письмо.

Увиденное наверху не давало Халкнору уйти молча. Он спросил о покойном муже. Брови леди Вахтер гневно взлетели, и Сора тут же смягчила удар: Ульф собирает местные легенды для винной серии, и если в смерти Николая Вахтера был подвиг или трагедия, её можно увековечить. Хозяйка ответила без прикрас. Николай, по её словам, был посредственным человеком, ничего великого не совершил, детей оставил никчёмных, а умер несколько лет назад от сердечного приступа. И всё же, опустив взгляд на книгу, она добавила тише, что любила его, несмотря на всё, и было бы лучше, будь он рядом. Писать о нём она запретила.

Тогда Халкнор заговорил о Стелле. Он слышал о несчастье, не хотел лезть в семейные дела, но природа дала ему способность рассеивать чужие чары. Если леди Вахтер позволит, он попробует помочь. Хозяйка долго смотрела на него, взвешивая риск и выгоду, потом поднялась. Сора незаметно сунула друиду свиток «на всякий случай», хотя сам Халкнор не был уверен, что сумеет его прочесть. На третьем этаже леди Вахтер остановилась перед закрытой дверью и предупредила, чтобы он держал себя в руках. Дверь открылась, и к ним метнулась девушка с короткими чёрными волосами. Она двигалась низко, мягко, по-кошачьи, потёрлась о ноги матери, потом о ноги Халкнора, будто ласковое животное, а не взрослая дочь в доме собственной семьи.

В комнате Халкнор присел перед Стеллой и заговорил с ней спокойно, как с испуганным зверем. В её взгляде было понимание, но человеческая речь будто проходила через стекло и не находила дороги назад. Друид положил руки ей на плечи, закрыл глаза и почувствовал не природное проклятие, а неловко наложенную волшбу, застрявшую в разуме и теле. Комнату наполнил птичий щебет, лёгкий и настойчивый, как утро, пробивающееся в закрытый дом. Глаза Стеллы прояснились. Она моргнула, посмотрела на свои руки, на грязноватое платье, на пол, на мать. Понимание пришло раньше ужаса, ужас — раньше ярости. Стелла вскочила и ударила леди Вахтер по лицу.

— Отойди от меня, гадина!

Потом повернулась к Халкнору:

— А ты кто такой?

Леди Вахтер велела ему немедленно покинуть дом, но Стелла уже не слушала. Она оглядывала комнату так, будто каждый предмет был уликой: постель, стены, запертую дверь, собственные руки, которые ещё минуту назад не принадлежали ей полностью. Украденное время возвращалось не воспоминанием, а пустотой. Сколько дней она провела в этом состоянии? Сколько раз её кормили, запирали, жалели или прятали, пока её воля была связана чужим заклятием? Ответов не было, и от этого пустота становилась страшнее.

Внизу Гарэн услышал с верхнего этажа странный птичий гомон и пробормотал, что Халк, видимо, развлекается. Потом дверь наверху распахнулась, и на лестнице появилась девушка в потрёпанном платье, с короткими чёрными волосами и лицом человека, который очнулся в мире, успевшем прожить без него слишком много. Она спросила, кто они такие. Халкнор поспешил следом, объяснил, что она была заколдована и что он снял чары. Стелла ответила, что знает: тварь, называющая себя её матерью, хотела выдать её за мерзкого ублюдка, сына Валлаковича. Было ли заклятие делом Виктора, она не знала, но собиралась убить его. Гарэн остановил её: она многое пропустила, старого бургомистра убил Страд, свадьба больше не грозит. При словах «лично убил» Стелла замерла. Халкнор пообещал когда-нибудь рассказать, как эффектно это было, но облегчение на её лице не удержалось. Смерть Валлаковича не возвращала ей украденных дней.

Когда Стелла обернулась к матери и бросила ей обвинение в культе и заговоре против Валлаковича, в доме стало слишком тихо. Эрнст ниже на лестнице не двинулся, но внимание его обострилось. Гарэн вмешался: лучше говорить отдельно. Халкнор предложил встретиться вечером в «Синей воде», иначе она может накликать беду на всех. Стелла долго молчала, сжимая пальцы до белых костяшек, потом коротко кивнула. Она спустилась и вышла уже человеческой походкой — не крадучись, не прижимаясь к стенам, не озираясь по-звериному. Просто молодая женщина, грязная, потрясённая и слишком злая, чтобы заплакать.

Когда дверь закрылась, Гарэн сказал, что Халкнору, похоже, удалось вернуть ей человеческий облик. Друид ответил, что они сделали доброе дело, но услышали кое-что новое, и это надо обсудить. Сора сухо заметила, что семья прежнего бургомистра теперь вполне может потерять ещё одного члена. Халкнор не спорил: Виктор сделал то, что сделал, и должен понести наказание, как бы хотелось, чтобы всё вышло мягче. На улице Стелла стояла у дома в потрёпанном платье и провожала их взглядом. Когда они прошли мимо, она сдержанно, почти усилием, улыбнулась.

Ульф, словно не желая дать тишине окончательно сомкнуться, вернулся к прежней мысли о месте для костра и достойного выступления. Халкнор буркнул, что люди и без того достаточно счастливы, а потом напомнил: Эсмеральда должна появиться сегодня или завтра, но в «Синей воде» ждать её не стоит, слишком заметно. Ульф предложил склад Арасека, где есть закутки и можно укрыться от лишних глаз. Халкнор прищурился.

— У меня есть идея. Мы идём к Блинскому.

— И здесь тратишь деньги на фигурки? — усмехнулся Гарэн.

Игрушки и охотница

Лавка Блинского встретила их знакомой вывеской: деревянная лошадка покачивалась над дверью, обещая веселье в городе, где веселью давно не верили. Внутри пахло пылью, краской и стружкой. Между стеллажами, заставленными уродливыми и трогательными игрушками, Гадов Блинский стоял к путникам спиной и расставлял фигурки с такой осторожностью, будто готовил не витрину, а маленький алтарь.

Сора первой заметила странную композицию. В центре стояли куклы Страда и Ирины; вокруг теснились оборотни, вепри, вампиры и прочие твари — то ли гости на свадьбе, то ли участники обряда. Блинский вздрогнул от вопроса Гарэна и тут же спрятал испуг за привычной улыбкой хозяина лавки маленьких чудес.

Куклу Ирины, как они уже знали, заказывал Айзек. Куклу Страда — тоже он. Забрать не успел: сбежал раньше, а теперь, должно быть, боялся показываться в городе. Игрушечник поспешил заверить, что если Айзек объявится снова, он сразу сообщит леди Фионе. Гарэн коротко ответил, что Айзека теперь ищут все, и они — тоже.

Ульф обошёл полку и сдвинул несколько фигурок, будто прикидывал, как пошла бы атака, если бы толпа ударила слева. Гарэн покосился на него. Бард лишь пожал плечами: когда-то он участвовал в набегах и оставил это в прошлом. Теперь его интересовали истории — по крайней мере, так он говорил.

В этот миг на его левое плечо легло невидимое давление. Ульф повернул голову, и из воздуха проступила Эсмеральда. Жестом велев им не шуметь, она попросила Блинского закрыть лавку: господин Гадов помогал ей с делом, а лишние глаза здесь были ни к чему. Игрушечник поспешил к двери.

Когда щеколда встала на место, Халкнор без обиняков сообщил, что они встретили трёх «друзей»: одного возле Дубровника, двух из Тихой Усадьбы. Теперь эти твари больше никому не друзья. Эсмеральда внимательно посмотрела на него, поняла и сухо признала: они хорошо поработали.

Сама охотница подходила к Равенлофту, но внутрь не попала. Зато видела, кто съезжался туда на торжество: если не вся местная вампирская знать, то значительная её часть. Бабы Лысаги и ковена среди гостей она не заметила и сомневалась, что Страд стал бы жаловать ведьму приглашением; скорее, он терпел её существование, чем держал рядом.

О хозяйке Тихой Усадьбы Эсмеральда знала немного. Она гостила там несколько дней, надеясь увидеть Страда, но он так и не появился. Зато в Равенлофте хозяйку усадьбы она видела собственными глазами — та приехала вместе с прочими вампирами. Что именно затевалось в Тихой Усадьбе, охотница не знала, но сказала прямо: когда вампирская братия собирается вместе, живым лучше держаться подальше.

Ульф вспомнил курган на дороге к Валлаки: вход в усыпальницу, надпись «Нет смерти предателям, только скорбь» и герб со львом. Эсмеральда там не была, но по описанию узнала место. Это был склеп слуг Страда — тех, кто когда-то убил его. Когда он восстал, он расправился с ними и запечатал внутри. Теперь, когда ему нужно, он призывает их, и мёртвые выходят бродить по Баровии, выполняя его приказы.

Эсмеральда хотела убедиться, что они живы и всё ещё стоят по правильную сторону, а затем попросить их пойти с ней к Аббату и поговорить о его планах. Халкнор напомнил о личном приглашении Страда в Равенлофт. Охотница посоветовала не ходить, но сама понимала: отказ от такого приглашения в Баровии тоже мог стать ловушкой.

— Страд эгоистичен, циничен и никогда не устраивает просто ужин, — сказала она.

Халкнор перевёл разговор на Василия из Дубровника. Эсмеральда знала его как местного дворянина: в детстве помнила, что он помогал людям деньгами, и ещё слышала о давней услуге, оказанной ему её роднёй. Дурного она о нём сказать не могла. Халкнор признал, что им Василий тоже показался хорошим — только очень грустным.

О доме леди Вахтер Эсмеральда ничего не знала, но рассказ о покойном муже в спальне и люке внизу её заинтересовал. Леди Фиона была слишком тесно связана со Страдом, а значит, в её доме могло скрываться больше, чем казалось с улицы. Когда Халкнор добавил, что снял чары с её дочери, охотница назвала это благородным поступком, но улыбка у неё вышла осторожная.

Сора коротко напомнила о друидах на холме: они уничтожили их, хотя пара успела сбежать, и Сора запомнила их лица. Ульф рассказал Эсмеральде о белых башнях, которые иногда проступали в тумане на юго-западе, и о деревянной статуе Страда, обращённой туда. Охотница города не видела, но подтвердила другое: Страд действительно приходит на тот холм по утрам и смотрит вдаль.

О Ван Рихтене она знала немного. Давно его не видела; он должен был пройтись по окрестностям и очистить их от нежити. Судя по тому, что они сами уже сделали, тварей осталось меньше, чем могло бы быть, но всё равно достаточно. Халкнор мрачно заметил, что не думал, будто их здесь столько. Эсмеральда ответила только, что для Баровии это ещё не худший счёт.

Сора спросила об Аргинвостхольте. Эсмеральда специально этим местом не занималась, и путники сами пересказали ей главное: серебряный дракон, война против Страда, предупреждения воронов, пугала где-то поблизости. Охотница предположила, что если рядом и правда стоят такие чучела, то Баба Лысага может быть не так далеко. О Янтарном храме она почти ничего не знала; больше всех о нём знала Патрина Великовна — сестра Казимира, убитая много веков назад. Страд когда-то хотел на ней жениться.

Имя Патрины легло рядом с другими, и от этого стало холоднее. Ирина. Василика, которую готовил Аббат. Хозяйка усадьбы. Татьяна, самая большая любовь Страда ещё с тех времён, когда он был человеком. Гарэн вспомнил могилу в Аббатстве с этим именем, а Ульф тихо заключил, что за могилой Татьяны Страд, похоже, ухаживает до сих пор. Халкнор предположил, что в нём осталась какая-то доля человечности, но прозвучало это не как утешение.

План Эсмеральды был прост и опасен: через день прийти к Аббату, спрятаться, дождаться, когда тот попытается пригласить Страда на своё торжество, и ударить по вампиру вдали от Равенлофта и его слуг. Ульф возразил, что здесь всё, похоже, принадлежит Страду. Эсмеральда резко ответила: она родилась в этих землях, и это её земля тоже. Но Сора сказала то, что висело между ними с начала разговора: если они поспешат, они просто умрут, и никто им не поможет. Тогда Ульф вернул их к усыпальнице слуг Страда: прежде чем идти на хозяина Баровии, нужно лишить его хотя бы части мёртвого войска.

Эсмеральда не отказалась, хотя нетерпение никуда не делось. Она предложила встретиться всем вместе в Башне примерно через неделю, сверить планы и вернуть долги: серебряный клинок, посеребрённое оружие, разговор с Аббатом. Сора сняла с плеча мешок и передала ей свадебное платье для невесты Страда. Если охотница всё равно ехала к Аббату, пусть доставит его от их имени; обещание будет исполнено. Тело, о котором они думали, решили не отправлять с ней: лучше оставить его в здешней церкви на попечение священника, пока магия ещё удерживала тлен.

За окнами сгущалась темнота. Эсмеральда сказала, что заночует здесь, утром отправится в Башню, а оттуда — к Аббату. Ульф спросил о невидимости, с которой она появилась; охотница признала, что это обычное заклинание, даже показала на миг небольшую книжицу, но сразу убрала. Времени учить его сейчас не было. Она попрощалась коротко: рада, что они живы, и надеется увидеть их позже. Халкнор уже думал о дочери леди Вахтер, её странной фразе про культ и о том, почему Айзека ищут так упорно. Ульф предположил, что дело может быть не только в прежней службе Валлаковичу, но и в какой-то родственной линии. Гарэн помрачнел: слишком многое в этих землях снова сходилось вокруг детей. Разбираться с этим придётся потом. Сейчас они пошли в «Синюю воду».

Стелла и подвалы Вахтер

К вечеру «Синяя вода» стала похожа на живое место: в сыром зале спорили вполголоса, стучали кружками, грели пальцы о тёплое пиво. Пахло мокрой шерстью, кислым деревом и дымом из очага. Гарэн заметил у стены двух знакомых охотников, а в дальнем углу — Стеллу Вахтер: всё в том же грязном платье, с кружкой перед собой и ножом у локтя. Он кивнул спутникам на девушку: — Вы займитесь ею. А я поболтаю с охотниками.

Халкнор подошёл первым. Стелла уже не шипела и не смотрела зверем, но пальцы её всё равно лежали рядом с ножнами. Услышав вопрос о матери, она быстро оглянулась и предложила пересесть в самый дальний угол. Там, за шумом пьяных голосов, заговорила почти ровно: мать она никогда не любила; Валлакович ей тоже был неприятен, но теперь убитого бургомистра ей даже было немного жаль. Леди Вахтер хотела власти, подкупала горожан, собирала вокруг себя культ и заставляла людей изображать верность, пока привычка не становилась послушанием.

— Где они собирались? — спросила Сора. — В подвале нашего дома. После этих слов разговор сразу стал тише. Вниз можно было попасть через дом Вахтер, скорее всего из спальни матери, но был и другой путь — подземный ход из бедняцких хижин. Каких именно, Стелла не помнила; только смутно припомнила, что когда-то ночевала с Антоном в одной из таких лачуг. О люке в спальне она знала больше по слухам, чем по собственным глазам. Что находилось внизу, ей не показывали.

На вопрос об отце Стелла ответила коротко: умер, похоронен в семейном склепе. Но стоило Халкнору спросить, где этот склеп, она насторожилась. Друид рассказал, что видел, не объясняя, каким образом оказался рядом с семейными мертвецами Вахтеров. Девушка побледнела, обхватила кружку обеими руками и долго молчала, прежде чем всё-таки поверить ему. Склеп был не в Валлаки, а примерно в полумиле к западу от города.

Пока в углу шептались о тайных ходах и мёртвом отце, Гарэн поставил перед охотниками несколько пинт. Те встретили его радушно, хлопнули по столу, назвали славным мужиком и охотно заговорили. Волков, по их словам, стало меньше: за последние дни они добыли почти десяток, и зверьё уже не лезло так нагло. Следы уходили восточнее, к Равенлофту, но туда охотники не совались. Имени Кирилла они давно не слышали.

У озера Заровича один из них четыре дня назад видел Безумного Волшебника: тот бродил между деревьев, заросший странными грибами. Охотник спрятался и не попался ему на глаза. Гарэн велел держаться от него подальше; тот и сам помнил, как волшебник бьёт молнией. Там же, у озера, ему встретился Айзек. Бывший начальник стражи не напал и даже поговорил — выглядел жалко. Когда-то он платил охотникам за поиски провинившихся, а теперь искали уже его самого. Айзека они не любили, но признали: с ними он обходился терпимее, чем с горожанами. Ещё вспомнили старую историю — Валлаковичи нашли его мальчишкой в лесу. Он потерялся там с сестрой, но нашли только его.

Гарэн медленно допил вино. Айзек, пропавшая сестра, чужие дети, куклы, культ в подвалах Вахтер — всё снова стягивалось в один узел, и ни одна нитка не вела к чему-то чистому. В Валлаки дети исчезали, выживали, возвращались чужими или становились чьей-то тайной.

За дальним столом Халкнор спросил Стеллу, что она собирается делать. Домой она не хотела. С собой попросилась почти машинально, но, услышав, что в ближайшее время они направляются к лорду Страду, передёрнулась и отказалась. Тогда друид сказал прямо: дворянской праздности больше не будет. Если Урвин согласится, она сможет остаться в «Синей воде», получить угол и работу. Денег у неё не было, к матери за ними она идти не собиралась.

Халкнор дал ей две баровийские монеты и потребовал одного: не мстить, не вредить городу, не превращать обиду в новую беду. Стелла устало кивнула и поблагодарила его. Когда она тихо назвала их добрыми людьми, Сора усмехнулась: — Мы не добрые и не все люди. А если меня разозлить, я ещё и укусить могу. Но тем, кому нужна помощь, мы помогаем. Халкнор назвал это справедливостью. Сора заметила, что справедливость не всегда добро. Друид только пожал плечами: природа всё равно ищет равновесие.

Перед тем как подняться к Урвину, Халкнор ещё раз вернулся к культу. Стелла не могла назвать участников собраний: посторонних в дом почти не пускали. Зато предупредила о слуге матери. Именно он выполнял поручения леди Вахтер, собирал людей и следил за ними. Халкнор коротко признал, что этот человек им тоже не нравится, и пошёл к хозяину таверны. Урвин выслушал без лишних вопросов: дочь леди Вахтер была заколдована, чары сняты, домой ей возвращаться нельзя. Он пообещал дать ей кров и дело, насколько сможет.

Ульф тем временем ходил между столами, собирая обрывки чужой усталости. Рыбаки, рабочие и крестьяне снова говорили об озере Заровича и Безумном Волшебнике, но всплыл и другой слух: раньше на третьем этаже особняка Варгаса Валлаковича иногда загорался фиолетовый свет, а теперь исчез. Скальд пытался осторожно вплетать в разговоры рассвет, Латандера и святого Андрала. Кто-то слушал пару минут, но чаще отмахивался: захотели бы храмовых речей — пошли бы в храм.

К ночи у Стеллы появился угол, работа и несколько монет, но легче от этого не стало. Чары с неё сняли, а под домом её матери оставались подвалы, ходы из бедняцких хижин и люди, которых леди Вахтер приучила собираться в темноте. Помощь одной девушке только распахнула другую дверь — вниз, туда, где Валлаки хранил уже не слухи, а устройство власти.

Голос из темноты

Гарэн задержался у стойки дольше остальных. «Синяя вода» шумела вокруг мутной рекой: рыбацкие голоса, скрип лавок, глухой стук кружек, кислый запах вина и мокрой шерсти. Он уже собирался отойти, когда всё вдруг отступило.

Не исчезло. Просто стало чужим.

Дерево под пальцами осталось деревом, зал — залом, люди — людьми, но между Гарэном и всем этим легла тонкая ледяная прослойка, будто его вынули из собственного тела и поставили рядом. В ушах звякнуло, затылок стянуло болью, а дыхание на миг стало не его — слишком мелким, слишком холодным.

В голове, совсем близко и вместе с тем из бездонной глубины, прозвучал женский шёпот:

— Пойди ко мне. Спаси меня.

Гарэн не пошевелился. Он попытался удержаться за край стойки, за шершавое дерево под пальцами, за шум зала, за собственный вдох. Пальцы слушались плохо. Тело будто решало без него, оставаться ли на месте.

Кто ты? Где ты? Кого я должен спасти?

Ответ пришёл сразу:

— В темноту.

Холод прошёл под рёбрами и осел в животе тяжёлым комом.

В какую темноту?

— В темноту, где я ничего не вижу.

Гарэн сжал зубы. Слишком просто. Слишком точно. Не имя, не место, не просьба — крючок, брошенный туда, где он всегда был слабее всего: туда, где кто-то звал на помощь. Он почти физически ощутил, как этот зов обходит осторожность, долг, здравый смысл и ищет в нём ту часть, которая не умеет пройти мимо.

Страшнее всего было не то, что его звали. А то, что зов будто уже знал, куда давить.

Не фея ли ты из зеркала?

— Он привезёт тебя ко мне.

Слова вонзились глубже прежних. На миг Гарэну показалось, что у него на шее сомкнулось что-то невидимое: не рука, не петля, а чужая воля, примеряющая хватку.

Кто-то, проходя мимо, задел его плечом.

— Ты с кем разговариваешь?

Гарэн моргнул. Зал вернулся сразу — слишком громкий, слишком близкий. Мужчина рядом смотрел на него с подозрением.

— Да вино в голову ударило. — Гарэн заставил себя усмехнуться. Губы слушались не сразу. — Кажется, я задремал.

— И правда спать пора. Давай, будь здоров и ложись.

Мужчина ушёл, а Гарэн ещё несколько мгновений стоял неподвижно. Его мутило не от вина. Голос исчез, но оставил после себя не тишину, а уверенность: тот, кто говорил с ним, не просто просил. Он знал, как надо просить.

Халкнор, довольный тем, что сумел поговорить со Стеллой и устроить её у Урвина, уже собирался увести Сору отдыхать, но заметил лицо Гарэна. Ульф тоже подошёл ближе.

— Что с тобой, Гарэн?

— Да что-то вроде видения, — нехотя сказал тот. — Утром расскажу. Вино странное, видимо.

Ульф посмотрел на кружку, из которой пил Гарэн. Сомнение быстро сменилось деловитой настороженностью: он принюхался, всмотрелся в тёмную поверхность, будто хотел поймать в ней осадок яда или чар.

Сора взяла кружку и тоже поднесла к себе. Она едва успела вдохнуть запах, как лицо её изменилось.

Для остальных это оставалось простой деревянной кружкой с остатками вина. Драконорождённая увидела — или почувствовала — не её, а след. Плетение, слишком плотное, липкое, тлетворное, чуждое самой ткани живого мира. Оно не лежало в вине и не пряталось в дереве; оно тянулось через воспоминание Гарэна, как заноза, оставленная в ране. Стоило Соре коснуться его взглядом, и чужая сила прошла сквозь неё.

Из тела разом ушло тепло. Колени подломились, в груди стало пусто, будто кто-то выдернул из неё воздух и оставил вместо него чёрный холод.

Кружка стукнула о стол. Сора осела, и Халкнор едва успел подхватить её, прежде чем она ударилась о пол.

— Иди-ка сюда, любезнейший, — позвал Ульф хозяина, уже не пытаясь звучать вежливо. — Что это за вино и откуда оно взялось?

Урвин побледнел, но отвечал твёрдо: вино обычное, из общей бочки, его пили все. Халкнор сам сделал глоток. Вино оказалось ровно тем, чем и должно было быть: знакомым, добрым, ничем не отличавшимся от прежнего.

Гарэн мог сказать только одно: он почувствовал чужое воздействие, резкую боль в голове и желание уйти наверх, но тело почти не слушалось. Если бы видение продлилось ещё немного, он, возможно, свалился бы прямо посреди зала.

— Ладно, утром разберёмся, — сказал он, хотя уверенности в голосе не было. — Может, это было случайно. Когда слышишь чужие мысли, предназначенные другому…

— Таких случайностей не бывает, — заметил Халкнор.

Сору привели в чувство и помогли подняться. Она дышала ровно, но лицо оставалось жёстким, словно ей пришлось отступить от края чего-то, куда лучше не заглядывать. Когда они поднимались по лестнице, Ульф вполголоса сказал, что это могло напоминать его собственную магию послания. Но если так, отправитель должен был знать Гарэна лично.

Перед сном Халкнор пересказал друзьям всё, что узнал от Стеллы о культе, и предложил подумать над этим на свежую голову. Может быть, в услышанном за день найдётся нить, за которую можно потянуть: подвалы под домом Вахтер, слуги, Айзек, странные поручения Аббата, чужие охотники и чужие тайны — всё то, с чем они уже почти не успевали разобраться перед дорогой к Страду.

Ночь прошла спокойно, но утро не сделало вчерашний шёпот менее настоящим.

За завтраком Халкнор попросил Гарэна вернуться к случившемуся. Тот повторил главное уже без попытки отшутиться: молодой женский голос звал его прийти и спасти её; на вопросы о месте отвечал только темнотой. Возможно, там мелькнуло слово «брат», но Гарэн не был уверен.

— Я не могу просто закрыть на это глаза, — сказал он. — Если ко мне приходят и просят помочь, значит, надо это сделать.

Он произнёс это почти сердито — не на друзей, а на самого себя. Потому что понимал: именно этого от него и ждали. Не доверия, не знания, даже не согласия. Только первого шага.

Халкнор предложил перебрать имена, которые уже звучали вокруг поручений Аббата: Тамара, Жирко, Айзек. Но ни одно не отозвалось в памяти Гарэна так, как должен был бы отозваться настоящий ключ.

Сора сидела молча дольше остальных. Ей было нужно не воспоминание Гарэна, а след, оставшийся от прикосновения. Теперь она понимала: дело было не в вине и не в кружке. Когда она попыталась посмотреть на то, что коснулось Гарэна, само воспоминание вытянуло из неё силы. Даже сейчас, за столом, в теле держалась слабость, будто после болезни, а под рёбрами время от времени проходил холодный отзвук.

— Ты обходишься слишком дорого, — сказала она наконец, глядя на Гарэна. — Тебя задело чем-то тёмным, большим и очень сильным. Это пришло не отсюда. С другого плана бытия.

Гарэн помрачнел.

— Значит, это было направлено на меня?

— Да. И тот, кто это сделал, очень силён. Это не случайный шёпот и не пьяная дурь. Мощная тёмная магия. До крайности вредоносная.

Халкнор нахмурился:

— След у него на шее?

Сора не стала спорить о словах. Она только указала на невидимый для остальных отпечаток вокруг Гарэна — не рану, не ошейник, но что-то похожее по смыслу. Чужая сила не держала его сейчас, но уже знала, где сомкнуться.

— Вот чем-то таким тебя и задело, — сказал Халкнор.

После этого они отправились к Урвину. Если где-то вокруг Валлаки прятался человек, Мартиковы могли знать больше других: их род видел дороги, поля, руины и леса с высоты.

Гарэн спросил о местах, куда обычный житель не сунется: старые дома, склепы, развалины, всё заброшенное и тёмное. Потом уточнил, что его интересуют именно руины и склепы.

Урвин задумался. Первым ему пришёл на ум Берез. Потом он вспомнил другое: его приятель два дня назад видел Айзека рядом с лагерем вистани на востоке. Точно утверждать было нельзя, но казалось, будто Айзек шёл именно от лагеря.

Перед уходом Халкнор задержал Урвина, тронув его за рукав.

— Передайте в Крецк: Анна погибла. Мы оставили её тело здесь, в храме. Надо как-то доставить её домой.

— Хорошо, передадим. Через день-два кто-то из наших полетит в ту сторону. Может, даже я сам.

Халкнор кивнул, но не ушёл.

— Ещё. Имя Ардалан вам что-нибудь… — Он поморщился и поправился: — Нет, не Ардалан. Родаван. Из Крецка.

Урвин нахмурился. Имя показалось ему знакомым, но лица за ним не возникло.

— У него пропадали дети, — уточнил Халкнор. — Он их долго искал.

— Здесь много детей пропадает.

На это нечего было ответить.

— Что ж, мы идём дальше, — подвёл черту Халкнор. — Если не вернёмся, значит, не вернёмся. Прощайте.

Дорога к Восточным воротам

К вечеру они вышли из Валлаки. Сумерки сгущались, когда дорога привела их к повороту на мельницу: на холме, в тумане, чернели неподвижные лопасти. Сора задержала на них взгляд: там либо не было ветра, либо уже никого не осталось. Ульф коротко бросил, что сворачивать сейчас не время. Халкнор лишь добавил: для мельницы у них есть иной счёт.

Дальше путь пошёл вверх, в предгорья. Лес редел, земля становилась каменистой, и в темноте Гарэн заметил к северу развалившийся каменный дом: первый этаж без крыши, возможный подвал под завалом, но стены ещё могли укрыть от ветра и чужих глаз. В углу Халкнор нашёл старое кострище, не до конца размытое непогодой. Здесь недавно ночевал кто-то один — день или два назад. Гарэн предположил Айзека, но друид не ответил сразу: сначала дочитал следы, потом расспросил живой куст среди развалин. Куст помнил смутного путника. Халкнор поблагодарил его как Кузьку и полил водой из уцелевшего колодца.

Сора расчистила место под огонь, Ульф вывел вокруг лагеря круг своей магической хижины, и воздух постепенно уплотнился, отсекая сырой ночной ветер. Позже Гарэн поднялся выше и увидел в нескольких сотнях футов от руин огонёк: тот двигался над землёй слишком ровно и тихо, будто фонарь в руке невидимого путника или свет без тела. Халкнор ещё сомневался, не человек ли это, но Ульф напомнил: в Баровии по ночам показываются странные огни, а хижина продержится до рассвета. Свет прошёл мимо. Ночь миновала спокойно. Утром они вышли отдохнувшими; до Восточных ворот оставалось около полутора часов.

У Восточных ворот их действительно ждала карета.

Она стояла неподвижно за решёткой: чёрная, с глухим блеском лакированного дерева; в оглоблях — такие же чёрные лошади. На козлах было пусто. Рядом с дверцей, выпрямившись так, словно ожидание не требовало от него ни малейшего усилия, стоял Рахадин, сумеречный эльф и камердинер Страда.

Халкнор первым подошёл к упряжке. Он достал из пайка что-то съедобное, протянул ближайшей лошади и тихо заговорил с ней, как говорил с настоящими зверями. Но почти сразу умолк.

Перед ним было существо с лошадиной шкурой, лошадиными глазами и лошадиным дыханием, но внутри не отзывалось ничего живого, за что мог бы зацепиться друид. Подобие. Часть кареты. Вещь, которой придали форму животного.

Гарэн остановился перед камердинером.

— Рад видеть, что о нас не забыли. Вы не выходили прошлой ночью в окрестности?

Рахадин чуть склонил голову.

— Нет. Я избегаю ночных прогулок.

— Даже вы? — не удержался Халкнор.

— Почему «даже»? — спокойно отозвался эльф. — Я пекусь о своём здоровье.

Он открыл дверцу и пригласил их внутрь жестом без спешки и без подобострастия. Когда все четверо вошли, Рахадин закрыл дверь, но сам в карету не сел. Мгновение спустя лошади развернулись сами, колёса мягко сдвинулись с места, и экипаж покатил прочь от ворот.

Внутри всё было слишком чистым.

Сиденья обтягивал дорогой красный шёлк, дерево темнело полировкой, стекло и металл не знали ни пыли, ни следов чужих пальцев. Грязь с сапог исчезла в ту же секунду, как путники переступили порог, будто карета не принимала в себя ничего, кроме того вида, который считала уместным. В центре стоял маленький столик. На нём — бутыль из толстого непрозрачного стекла без этикетки и четыре бокала.

Вино налилось само.

Гарэн посмотрел на бокалы, потом на свои чистые сапоги.

— Что это за волшебство, которое очищает обувь и само наливает вино?

Ответа не было. Снаружи карету слегка потряхивало, но внутри дорога ощущалась лишь едва заметным покачиванием. За окнами камни и тёмные стволы медленно уходили вниз: путь поднимался. Ульф пытался разглядеть впереди очертания Равенлофта, но туман и повороты скрывали всё, кроме ближайшего края дороги.

Сора подняла бокал и оценила рубиновый отблеск вина.

— Какая хорошая бутылка. Ваше здоровье.

Ульф принял угощение как часть дома, куда их везли. Он поднял бокал в сторону невидимого замка и отпил.

Вино оказалось лучшим из всех, что он пробовал в жизни. Не баровийским — это стало ясно сразу. В нём не было ни тяжёлой земли долины, ни той горечи, к которой здесь привыкали быстрее, чем к дождю. Вкус напомнил Ульфу далёкий Невервинтер: место, существование которого в Баровии начинало казаться почти неприличной роскошью.

Гарэн снял со спины мечи и осторожно положил их на сиденье позади себя. Карета никак не отреагировала. Сора тем временем всмотрелась в плетение чар вокруг бутылки и бокалов. Магия там была — аккуратная, уверенная, знакомая. Вино не прятали в тайном отсеке и не подавали руками невидимых слуг: его призывали по воле самого экипажа или того, кто создал это изысканное чудо.

— Куда, собственно, мы едем? — спросил Гарэн.

Ответа не последовало.

Дорога становилась круче и каменистее. Туман густел с каждой минутой, прижимался к стёклам, стирал лес, склон, небо. У кого-то заложило уши. Потом карета пошла вдоль обрыва; его край можно было бы увидеть, будь ночь честнее, но белая мгла скрыла и пропасть, и высоту, оставив лишь пустоту рядом с колёсами.

Наконец экипаж остановился.

Снаружи раздался тяжёлый металлический скрежет. Где-то перед ними поднималась железная решётка. Начался мелкий дождь, частый и холодный. Вдалеке сверкнула молния, на мгновение прорезав туман бледным светом, и через несколько ударов сердца до кареты докатился гром.

Карета въехала во двор Равенлофта и замерла. Дождь дробил по камню, туман прятал стены, и только где-то высоко, над мраком, угадывались верхушки башен. Внутри ещё держалось мягкое тепло. Ульф посмотрел в окно, но увидел лишь своё отражение в чёрном стекле, будто ночь вернула ему собственное лицо.

Дверца распахнулась. Первым вышел Ульф, спокойно ступив сапогом в грязь. За ним выглянул Халкнор — после дороги непривычно чистый — и бросил в пустоту:

— А можно зонтик?

Из тумана к карете ковылял полусгорбленный человек. Он щёлкнул пальцами раз, другой; с третьей попытки зонт сорвался откуда-то из темноты, подплыл к нему, раскрылся и завис перед дверцей, будто его держала невидимая рука.

Халкнор осторожно выбрался наружу.

— Благодарю.

— Я Сайрус, местный дворецкий, — сообщил горбун. — А ты как зовёшься?

Он выслушал имена всех четверых, повторять не стал, только кивнул с кривой важностью.

— Запомните несколько правил. Ходить можно только там, где вам разрешат. Где закрыто — не ходить. Руками ничего не трогать. И мне нужно вас переодеть. Пойдёмте за мной.

— Кто скажет, где нам можно ходить? — уточнил Гарэн.

— Я вас проведу по разрешённым местам. Потом — к хозяину, в обеденную залу.

У внутренних ворот Сайрус хлопнул в ладони. Ничего не случилось. Он хлопнул ещё раз, и тяжёлые створки медленно разошлись.

За ними открылась зала огромной высоты. Мраморный пол отражал шаги и тёмные силуэты вошедших; зелёный свет свечей ложился на стены больным блеском. На противоположной стене висели сотни клинков, алебард, топоров и копий, а с потолка спускалась люстра, украшенная четырьмя драконьими черепами. Сора задержала на них взгляд: не серебряные, не из легенды о старом гербе, а красные, средних размеров, мёртвые и выставленные как трофеи.

Гарэн смотрел на оружейную стену. Среди всей этой стали одна булава притягивала взгляд. Она не звала к себе, не обещала силы — только давила тяжёлым, беспричинным ужасом.

Сайрус повернул направо.

— Сейчас идём до конца. Справа будет ваша комната. Когда я позову вас на ужин, вернётесь сюда и пойдёте вон в ту дверь.

За приоткрытыми двустворчатыми дверями тянулся длинный коридор с красной дорожкой.

— Запомните.

Гарэн остановился.

— Пока вы не ушли, сударь. В той зале, на стене с оружием, что за булава?

Сайрус покосился на него.

— Какой ты интересный. Откуда мне знать? Хозяина спроси. Это не моего ума дело.

— Вы же здесь дворецкий.

— Вот ваша комната, — оборвал его Сайрус. — И никуда не выходите, пока я вас не позову.

Он открыл дверь, шагнул внутрь первым и тут же рявкнул кому-то в комнате:

— Уходи отсюда! Сколько тебе говорить?

Дверь захлопнулась у путников перед лицом. Через несколько мгновений она открылась сама.

— Всё. Можете заходить.

В комнате стояли столы; на каждом был разложен костюм. Рядом ждали ширмы для переодевания и две ванны с тёплой водой. Всё выглядело слишком подготовленным, слишком точным.

— Переодевайтесь, — велел Сайрус. — Костюмы сшиты по вашим меркам. Своё барахло снимайте, его никто не тронет. Кроме вашего меча, — он посмотрел на Гарэна. — Его заберут, но не здесь. Не забудьте принести его, когда пойдёте к хозяину. Ждите приглашения.

Он вышел и запер их в тишине.

Некоторое время все смотрели на одежду. Никто не помнил, чтобы с них снимали мерки. Сора тихо предположила, что это могли сделать во сне. Ульф, глядя куда-то мимо окна, задумался, прилетают ли вороны к Равенлофту.

Пока остальные переодевались, Гарэн прислушался. Комната была богата, чиста и ухожена, но в ней чувствовалась чужая воля, как холод под ковром. Он снял доспехи, надел приготовленный фрак, и в тот миг по его спине скользнули маленькие руки. Небольшое тело прижалось к нему сзади.

— Я давно не чувствовала тепла.

Гарэн резко обернулся. Перед ним стояла девочка лет двенадцати.

— Что ты хочешь? Почему подошла именно ко мне?

— Кто ты? — спросил Халкнор из-за ширмы.

Девочка сказала, что её зовут Гертруда. Это была не её комната, но она здесь бывала. Теперь она жила в замке, хотя раньше жила в другом месте.

— А я Гарэн, — медленно сказал воин. — Так вот где ты пропадала.

— Я и не пропадала вовсе.

— Твоя мать тебя искала.

— Как у неё дела?

— Плачет, — коротко бросил Халкнор.

— Мы давно её не видели, — мягче сказал Гарэн. — Но тогда она плакала и искала тебя. Скажи, тебе здесь хорошо? Тебя не обижают?

— Нет. Мне здесь нравится. А вы раньше здесь бывали?

— Нет. Мы здесь впервые.

— Надеюсь, и вас никто не обидит.

Халкнор спросил, как она попала в замок, но Гертруда не ответила. Вместо этого предложила Гарэну помочь одеться. Он отказался: почти справился сам.

— Сайрус не разрешает мне ходить по замку, — пожаловалась она. — У меня своя комната на пятом этаже, в башне.

— А друзья у тебя есть?

— Нет. Иногда, когда совсем скучно, я разговариваю с куклой.

Она вдруг замерла, будто услышала зов, которого остальные не различили.

— О. Кажется, мне пора.

Гертруда выбежала из-за ширмы и в тот же миг словно растворилась в воздухе. Приоткрытое окно беззвучно захлопнулось.

Гарэн ещё несколько секунд смотрел туда, где она стояла. Ребёнок, из-за которого когда-то плакала мать в деревне Баровия, нашёлся здесь, в башне Равенлофта, среди чужих правил, запертых дверей и невидимых зовов. Злости на девочку не было. Только тяжесть от того, что находка ничего не исправила: спасение не стало ближе, а тепло человеческих рук в этом замке могло соседствовать с чем-то властным и нечеловеческим.

Халкнор подошёл к окну. Дождь стучал в стекло. Он снова распахнул створку: за ней далеко внизу был двор или улица, примерно с высоты третьего этажа.

— Это была Гертруда, — сказал Гарэн. — Мы её не искали, но нашли. Хочется думать, что она в безопасности.

Ульф вышел из-за ширмы в костюме, который сидел на нём отвратительно.

— Кто такая Гертруда?

Халкнор напомнил о пропавшей девочке, которую они когда-то связывали с чужими бедами и подозрениями. Теперь выходило, что она жила здесь, в башне Равенлофта, и разговаривала с куклой.

Они коротко перебрали увиденное: была ли она живой, была ли призраком, не её ли прогонял Сайрус, как она вышла в окно и не разбилась. Надёжного ответа не было. Девочка казалась настоящей. Тёплой — или, по крайней мере, не холодной. Следов укуса Гарэн вспомнить не смог: Гертруда появилась и исчезла слишком быстро.

Потом им осталось только ждать приглашения.

Комната не дала новых ответов. Кроме столов, ширм, одежды и ванн в ней не нашлось ничего примечательного. Ульф попросил дать ему хотя бы несколько минут в тёплой воде; после дорог ему хотелось смыть с себя грязь и усталость. Он задвинул ширму и едва успел устроиться, как где-то рядом звякнула цепь.

Халкнор распахнул дверь. За ней стоял Сайрус.

— За мной, господа. Вижу, вы переоделись, а господин Ульф даже принял ванну. Господин Гарэн, сир Гарэн, или как вас там, возьмите меч. Нужно, чтобы вы его держали.

Халкнор внимательно посмотрел на дворецкого и принюхался. Нежитью Сайрус не был: в нём теплилась жизнь. Но часть его лица была покрыта лошадиной шкурой.

Ужин со Страдом

Сайрус провёл их через знакомую залу и остановился у двери.

— Вам сюда. Дверь откройте сами.

Халкнор попытался повторить его хлопок в ладони.

— Себя похлопай, — буркнул Сайрус.

Но дверь всё же отворилась.

Там, где прежде тянулся длинный коридор, теперь открывалась просторная трапезная. Под высоким потолком висели четыре большие хрустальные люстры; свет в них был тёплый, но тусклый, будто пламя горело сквозь старую воду. Длинный стол застилала белая атласная ткань. Сервировали его с чрезмерной щедростью: стеклянные и серебряные кубки, ложки, вилки, тарелки — столько приборов, словно ждали не четверых путников, а полсотни гостей.

В дальней части зала стоял орган. Слева темнели витражные окна. Самого хозяина нигде не было.

— Заходите! — раздался голос из ниоткуда, почти гостеприимный.

Они вошли. Двери за спиной закрылись.

— Можете садиться где захотите.

Халкнор занял ближайшее место, не тратя времени на церемонии. Гарэн подошёл к одному из стульев и, прежде чем коснуться спинки, спросил:

— Здесь не занято?

Стул сам выдвинулся перед ним.

— Приглашаю. Присядь.

Гарэн сел и положил перед собой меч Сергея. Сора, доверившись своему магическому шару, выбрала место у края стола, напротив самого роскошного кресла, явно предназначенного для хозяина. Ульф устроился примерно посередине, так, чтобы видеть и двери, и лица спутников.

Первые звуки органа появились почти незаметно. За инструментом уже сидел Страд и играл так тихо, что музыка казалась не мелодией, а дыханием самого зала.

— Флейта мне больше нравилась, — заметил Халкнор.

Музыка стихла. Фигура за органом растворилась, словно её и не было. Затем дверь за спиной Соры открылась, и Страд вошёл в трапезную.

Гарэн встретил его уважительным поклоном. Халкнор остался сидеть. Страд занял своё место без единого звука, будто кресло само подхватило его и поставило во главе стола. На мгновение в трапезной стало слишком тихо.

— Угощайтесь. Я рад, что вы приняли моё приглашение и пришли. Надеюсь, комнаты пришлись вам по вкусу.

— Спасибо за приглашение, — ответил Халкнор. — Но у меня всегда было ощущение, что отказаться мы не могли.

— Что ж… нечасто я такое слышал. Но вы, скорее, правы, господин полковник.

Страд расспросил гостей, как им Баровия.

— Местами интересно, — признал Гарэн. — Но солнца не хватает. Оно здесь почему-то совсем не светит.

— Давно его не видел, — спокойно отозвался Страд. — И, честно говоря, не печалюсь.

Черты его лица оставались мягкими, но глаза были жёстче света люстр, как стекло над глубокой водой. Он откинулся в кресле.

— Я давно не бывал за пределами своего царства. Расскажите, откуда вы.

— Я из далёких земель снега и метелей, — начал Ульф. — Из Долины Ледяного Ветра.

— Всегда мечтал там побывать.

— Хороший край. Гостеприимный, несмотря на название. Думаю, вас бы там встретили щедрыми пирами.

Страд медленно перевёл взгляд на Гарэна и не спешил моргнуть. Гарэн поймал себя на том, что отвёл глаза первым.

— А вы?

— Я не из великих краёв, — сказал Гарэн. — Из одной неприметной деревушки, где вечно воевали с соседями. С детства учился держать меч, а кузнечное дело досталось мне от отца.

Страд слушал, не перебивая. Слишком ровно. Без вздохов, без привычных человеческих шорохов, будто слова гостя не трогали его, а только записывались где-то внутри.

— В общем, я обычный кузнец, ставший воином. Люблю битвы, люблю мечи.

— К слову о мечах, — Страд посмотрел на клинок, лежавший перед Гарэном. — Этот меч принадлежал моему покойному брату Сергею. Его нужно вернуть в наш семейный склеп.

— Брату Сергею? — переспросил Гарэн.

Халкнор заметил, что они слышали о нём, но очень неопределённо.

Гарэн попросил позволения оставить реликвию себе. Как служитель порядка, он чувствовал, что оружие ему доверяет, и сам доверял ему. Конечно, если Страд настаивает на возвращении, он подчинится; но может ли тогда попросить взамен что-то столь же сильное? При его жизни он не должен остаться без достойного оружия.

— Что бы вы хотели? Просто оружие или магическую вещь?

— Меч. Но с магической силой.

— Что ж, подумайте. У вас есть время до конца вечера.

Затем Страд спросил Сору, откуда она.

— Из далёких южных болот. По крайней мере, родилась там.

— И как там?

— Сыро, мокро, темно. Я недолго там жила и уже много лет путешествую.

— В других местах лучше, чем в Баровии?

— По-разному.

Когда очередь дошла до Халкнора, тот ответил, что родом из мест, недостойных упоминания в таком разговоре, и что он часть природы и всего мира.

— И как вам наша природа?

— Много интересных существ я здесь увидел. Не всех понял. Не всех распробовал. И у меня есть вопросы по некоторым из них.

— Я разрешу вам задать один вопрос. Но сначала к делу.

Страд говорил всё тем же ровным голосом. Сперва, сказал он, он хотел поручить им разобраться с одним человеком, который ему докучал, — Василием фон Хольцем. Но раз они уже узнали, что Василий фон Хольц — это он сам, игру придётся заменить другой.

— Мне стало известно, что прославленный головорез пожаловал в мои земли. Его имя Рудольф Ван Рихтен. Я хочу, чтобы вы нашли его и убили. Он пытается мне вредить, а мне хотелось бы, чтобы это прекратилось.

Он произнёс «убили» так же отчётливо, как приглашение на ужин. В трапезной на миг пахнуло железом, хотя никто не трогал ножи.

Ульф не сразу поднял глаза. Пальцы его, лежавшие у кубка, чуть сжались, будто он удерживал не серебро, а собственный язык. Сора сидела неподвижно; в её взгляде не было испуга, но появилась настороженная холодность, с которой встречают не угрозу, а цену, названную вслух. Гарэн посмотрел на меч Сергея перед собой и на мгновение будто увидел не оружие, а весы. Халкнор, всё ещё развалившись на стуле, перестал улыбаться: приказ был слишком прям, чтобы притвориться шуткой.

Пауза продлилась недолго, но успела лечь между ними, как лишняя скатерть на стол.

— Как нам следует к вам обращаться? — спросил наконец Ульф.

— Милорд.

— В таком случае, милорд, могу ли я предложить сохранить первую игру? Если она вам нравилась…

— К сожалению, нет, раз вы уже знаете правду. Я принял решение заменить нашу игру.

Ульф не стал возражать, но лицо его омрачилось.

— Хотя могу предложить второй путь, — сказал Страд после паузы. — Есть девушка, которая меня интересует. Я хочу, чтобы вы привели её ко мне.

— Она должна прийти по своей воле? — уточнила Сора.

— Естественно.

— А зачем она вам? — осторожно спросил Ульф. — Мы же должны будем что-то ей говорить.

Страд не моргнул. На зал опустилась пронзительная тишина, оглушавшая сильнее, чем орган, когда тот внезапно заиграл во всю силу.

— Это моё личное дело.

Тогда Халкнор воспользовался обещанным вопросом:

— Я могу убить хозяйку Тихой Усадьбы?

— Думаю, око за око будет вполне справедливо. Я разрешаю вам попробовать убить Лидию.

Ульф уточнил, не взамен ли это Ирины.

— Нет. На Виктора, того подлеца, который выдаёт себя за клоуна. Какой он клоун? Жизнь за жизнь.

Гарэн осторожно заметил, что все они знают силу Страда. Для него самого убить Ван Рихтена было бы несложно. Зачем поручать это кому-то другому?

— Я не прошу, — сказал Страд. — Я отдаю приказы, и они выполняются.

Он произнёс это без малейшей угрозы, почти буднично. От этой будничности Ульфу стало неуютнее, чем стало бы от крика.

Гарэн уточнил, нужно ли им привести Ван Рихтена живым или доставить мёртвым.

— Я же сказал: разрешаю вам убить его. Более того, я хочу, чтобы вы это сделали.

Страд счёл, что они договорились.

Халкнор попросил ещё один короткий вопрос.

— Кого точно нельзя убивать?

— Ирину.

— Очень короткий список. Мне нравится.

— Её мы и не планировали убивать, — заметила Сора.

Гарэн вернулся к выбору награды и попросил хотя бы кратко объяснить, что за оружие и что за магическая вещь имелись в виду.

Страд рассказал о древнем мече, которым некогда владел некий лорд. Самого меча у Страда нет, но он разрешает Гарэну забрать его у подлеца, который его охраняет.

— Понятно, — сказал Гарэн. — А магическая вещь?

Страд встряхнул рукой. Движение вышло слишком сухим и точным, как у хорошо отлаженного механизма. На цепочке возник металлический медальон: гладкий, без знаков и гербов, отполированный шар на длинной цепи. Он подлетел к Гарэну и завис рядом.

— Этот медальон помогает видеть будущее.

— Тот, кто владеет мечом, тоже пытается вам вредить? — спросил Гарэн.

— Он уже и не человек вовсе. Но пытается вредить, да.

— Как его зовут?

— Владимир.

Гарэн протянул руку к медальону, но не сразу взял его. Перед ним всё ещё лежал меч Сергея — светлая реликвия, чужая семейная святыня и их единственное оружие, от которого сама тьма Равенлофта казалась не такой бездонной. Страд смотрел чуть дольше, чем требовала вежливость, и этого хватило: обмен уже состоялся, просто Гарэну оставили время понять цену.

Демасиец положил ладонь на рукоять в последний раз, затем отпустил. Медальон лёг ему в руку холодным гладким шаром. Меч Сергея больше не принадлежал отряду.

Страд поднялся так же бесшумно, как сел.

— Можете ужинать. Сайрус придёт позже. Если хотите, можете поиграть на органе.

Ульф поблагодарил за разрешение, достал письмо, через которое прежде связывался со Страдом, и спросил, сможет ли задать свой скромный вопрос позднее, чтобы не отвлекать милорда.

— Задавайте сейчас.

— Я собираю истории и делаю их достоянием всего мира. Был бы признателен, если бы смог сохранить вашу. Добрую или злую — решать вам. Моё дело лишь рассказать её людям.

Лицо Страда не выразило ничего. Голос тоже.

— Как только принесёте мне голову Ван Рихтена, расскажу.

В стене открылась дверь. За ней тянулся длинный коридор, по сторонам которого стояли доспехи. Когда Страд вошёл туда, несколько латных фигур повернулись к гостям. Затем дверь закрылась.

Некоторое время никто не говорил.

Ульфу не понравилось, как легко Страд говорил о чужих жизнях, но хуже было другое: часть его слов звучала разумно. Не справедливо, не милосердно, не честно — но разумно в той сухой, страшной мере, в какой разумным бывает закон палача. От этого хотелось одновременно спорить и молчать.

Гарэн стиснул челюсть. Впервые за долгое время он боялся не смерти и не раны, а выбора, у которого не было имени. Меч Сергея больше не лежал перед ним как опора; его место осталось пустым, и эта пустота была тяжелее любого клинка.

Сора смотрела на место, где исчез Страд. Она понимала, что их не пригласили к сделке. Им показали клетку и предложили выбрать, какой прут считать дверью.

Халкнор медленно выдохнул через нос, будто пытался уловить в воздухе запах лжи, крови или охоты. Но в зале пахло только остывающим мясом, воском и серебром.

В конце концов Ульф поддел на вилку кусок мяса и спросил:

— Ну и что теперь делать?

Ответом ему была тишина. После этого все принялись за еду.

Спустя некоторое время двери, через которые они вошли, снова раскрылись, и в зал вошёл Сайрус.

— Меч… А, не меч.

Гарэн предположил, что дворецкому тоже стоит поужинать.

— Нет, спасибо. А вы ешьте, я через час приду. Или можете уже сейчас пойти, если хотите. Позовите меня, когда будете готовы подниматься.

— А как тебя позвать? — спросила Сора.

— Просто скажите: «Сайрус, где ты?» — и я приду. Приятного аппетита, господин Халкнор.

Он достал бумажку, сверился с ней и ушёл в сторону прохода, напоминавшего то ли погреб, то ли склеп.

После ужина путники не сразу покинули трапезную. Замок уже показал, что двери здесь слушаются не столько рук, сколько воли. Сора попыталась представить библиотеку, но створка открылась не туда, куда она хотела. Тогда Ульф сел за орган и стал искать не мелодию, а саму музыку Равенлофта: холодный строй камня, пустых залов и чужой власти. Когда нужный аккорд дрогнул под сводами, одна из дверей распахнулась, открыв ряды книжных полок.

Библиотека оказалась огромной, ухоженной, почти неправдоподобно живой среди мрака замка. Лестница сама подъехала к первому ряду. Ульф, поднявшись, попросил у пустоты позволения прикоснуться к знаниям милорда, и в ответ одна из книг выдвинулась сама. Обложки у неё не было, страницы казались пустыми, но стоило барду мысленно спросить о белом замке в туманах, как на бумаге проступили слова: «Это иллюзия и мечта. От Сайруса».

Халкнор попытался понять, что скрыто в самом Сайрусе, но уловил только слабый след простых чар: дворецкий, при всей своей жути, был живым и настоящим. Гарэн тем временем рассматривал медальон Страда — идеально отполированный металлический шар, гладкий настолько, что в нём отражалось лицо. В глубине блеска мерцали смутные варианты будущего, и демасиец понял, что способен не только увидеть один из них, но и однажды подтолкнуть исход к нужной грани. Сора, снова ища путь наружу, сперва получила болезненный удар чужой силы, а затем, очистив мысли и приняв любой путь, на миг увидела высокого человека в потёртых тяжёлых доспехах, со щитом за спиной и мечом из драконьей стали на поясе. Шагов почти не было слышно, только звон и трение пластин. Гербов она не разглядела, но узнала его по старым рассказам: Крангал, знаменитый драконоборец. В следующий миг видение оборвалось, и она снова стояла в обеденной зале рядом с товарищами.

Появился Сайрус и сообщил, что прошёл час. Он провёл их через холл во внешний двор, к чёрной карете, и указал на неё: вещи уже лежали внутри; одежду, в которой они ужинали, следовало оставить здесь. Ночевать в замке он не советовал, потому что такая ночь, по его словам, могла стать последней. Халкнор поблагодарил за предупреждение, Гарэн спросил, где же им тогда спать, и Сайрус заверил, что карета доставит их куда пожелают.

Перед тем как сесть, Халкнор тихо коснулся повозки магией — просто из любопытства. В ответ в сознание ударила резкая боль, и полуорк отдёрнул руку.

— Я же чисто из любопытства, — буркнул он.

Дорога назад

Пепел пирожковой карги

Они забрались в карету. Дверца захлопнулась, и Ульф коротко бросил: — Едем. Чёрные лошади рванули с места так, будто не касались земли; только колёса всё ещё гремели по дороге, отсчитывая путь от Равенлофта к туману. В этом стуке было слишком много замка, ужина и чужой воли, всё ещё сжимавшей горло. Халкнор, лишь бы не молчать, повернулся к Ульфу и напомнил, что в Барове теперь пустует место священника. Северянин даже не улыбнулся. — Я не священник. Я раскаивающийся.

Сора спросила, есть ли в церкви хоть какая-то правда. Халкнор ответил: правды там не больше, чем где бы то ни было, зато хватает проповедей, реликвий и сказок о богах. Потому он и подумал об Ульфе. Теперь понял: ошибся. Ульф кивнул. Его дело было не стоять под сводами, а нести истории дальше — туда, где ещё есть дороги и слушатели.

Но слова Страда всё равно сидели между ними, как пятый пассажир. Халкнор первым назвал это вслух: — Так что с Ван Рихтеном? Убиваем или нет? Ульф признал: поручение прозвучало. Но выполнять его он не собирался. Нужно было найти ход мимо условия Страда, не становясь его рукой. — Сыграем по его правилам, — глухо сказал он, — и останемся игрушками на его полке навсегда.

Спор быстро упёрся не в охотника, а в цену выхода из Баровии. Халкнор видел в предложении шанс выбраться из туманов — грязный, пахнущий кровью, но всё же шанс. Ульф отвечал, что обещания Страда — не дорога, а петля: вистани проходят сквозь туман, но кто сказал, что эта милость принадлежит только вампиру и что он не отнимет её в ту же минуту, когда они станут ненужны? Сора напомнила, что свой путь ещё может найтись. А Страд, произнося запрет, вслух уберёг только Ирину. Все остальные в его землях по-прежнему оставались тем, чем он позволял им быть: добычей, разменом, средством.

Халкнор не стал делать вид, будто за оградой Баровии его ждёт дом. Он и раньше был бродягой. Здесь были вино, враги естественного порядка и мерзость, которую приятно гнать обратно в землю: ведьмы, вампиры, вся эта мёртвая порча. Ульфу же нужны были не только драки, но и мир за туманом, где его рассказы не умрут вместе с последним слушателем. Халкнор пожал плечами: — Это не тюрьма, если сам выбираешь дорогу.

Ульф не принял этого. Страд мог использовать их, а потом выбросить, как выбрасывал всех, кто переставал быть ему интересен. Халкнор спросил, где гарантия, что после них не придут другие и не назовут уже их самих сообщниками вампира. Ульф ответил: возможно, тогда победа над Страдом станет делом тех новых. Гарэн хмыкнул: — Да кого мы вообще победили? От этого вопроса в карете стало теснее. Деревенским их путь было не повторить; сильные пришлецы тоже ломались, как тот охотник у озера, сошедший с ума после встречи со Страдом. Для следующего отряда они сами однажды могли оказаться в одном ряду с чудовищами. Халкнор произнёс спокойно: — Новые придут за старыми. В этой долине так водится.

Ульф всё равно не хотел участвовать в убийстве Ван Рихтена. Охотник живым казался полезнее мёртвого, а снаружи, если туда вообще кто-то выходил, никто почему-то не рассказывал о Баровии достаточно громко: до туманов Ульф о ней не слышал. Сора сухо предположила, что память могли стирать, но проверять это на себе он не собирался. Карета неслась дальше. В какой-то миг Сора проворчала, что стоило попросить Сайруса отвезти их прямо во Врата Балдура, и Ульф откликнулся, что можно было хотя бы попробовать открыть дверь куда-нибудь ещё.

Потом разговор свернул к тем, кого они оставили в замке и за его стенами. Гертруда в Равенлофте жила не как узница; для неё каменные залы могли оказаться лучше грязных улиц Валлаки, но зачем она была нужна Страду, никто не понимал. Ван Рихтен живым оставался полезнее мёртвого. Ирина была отдельной раной: Гарэн вспомнил любовниц вампира и сказал, что если они поймут, что теперь она для Страда главная, то ударят раньше, чем отряд успеет помочь. Где-то рядом всё ещё бродил одержимый Айзек. — Ирина, похоже, ещё не всё знает, — тихо добавила Сора. Спор постепенно смолк, но не кончился. Когда за окном посветлело и серое утро показало седьмой час, сказанное за ночь осталось при них: первый шаг к предательству, к отказу или к сделке, которую потом придётся назвать иначе.

К храму они шли по пустым улицам Барова. После ночи в Равенлофте город казался не тише замка, а только беднее: заколоченные окна вместо гобеленов, мокрый камень вместо полированного пола, тот же туман, та же чужая воля, распластанная над землёй.

В предрассветную серость вошёл знакомый скрип колёс.

Из пелены выкатилась тележка. Рядом с ней, сгорбившись, шагала старуха.

Сора остановилась. Несколько мгновений она смотрела не на морщины и узкие плечи, а в туман вокруг: нет ли второй тени, третьей, невидимой нити к сёстрам. Туман молчал. Старуха была одна.

Тогда Сора подняла руку.

Огонь вспыхнул прежде, чем карга успела раскрыть рот. Гарэн шепнул молитву, которой его научил Лукьян, и вокруг него проступил утренний свет. Ульф вполголоса повёл старую сагу о Бьёрме, учившемся у медведей выживать в лесу; слова легли на плечи спутников тяжёлой уверенностью.

Пламя ударило в серую улицу.

Туман разорвало. Старуха выгнулась, будто её дёрнули изнутри крючьями. Руки вытянулись, стали паучьими и жилистыми, кожа потемнела, натянулась на уродливой морде. Жёлтые глаза вспыхнули и нашли Гарэна. Халкнор, застигнутый превращением врасплох, отступил за его спину.

Ульф коснулся доспеха воина.

— Помни подвиги великих героев и будь достоин стать одним из них.

После этого улица сорвалась в драку.

Халкнор призвал волков, и серые тела выскочили из тумана, окружая тварь. Карга уже не притворялась старухой: хрипло проклинала их, швыряла колдовство в Сору, пыталась вырваться из круга зубов и огня. Волки рвали ей ноги, падали под светящимися стрелами, снова бросались вперёд. Сора била из-за угла дома и уходила в укрытие — холодная от ярости, точная до жестокости.

— Не подведите, — процедила она.

Карга рванулась к свободному проходу. Гарэн встретил её мечом; клинок вошёл неглубоко, будто рубил старую дублёную кожу. В ответ тварь ткнула в него искривлённой рукой, и в сознание воина хлынуло чужое, липкое колдовство.

— Подожди! — взвизгнула она. — Я думала, мы можем договориться.

Гарэн ответил новым ударом.

— Я перережу вам глотки и выпью вашу кровь!

— Никого ты больше не заставишь есть свои пирожки.

— Ты просто ещё не пробовал!

В следующее мгновение улица исчезла.

Гарэн, Ульф, четыре волка и карга оказались в огненном пространстве без стен и неба. Пламя полыхало со всех сторон, но не жгло. Сора и Халкнор остались снаружи, в тумане, рядом с единственным волком, не затянутым в ловушку; зверь метался по пустой улице, не понимая, куда делась добыча.

Внутри огня Ульф раскрутил цеп и ринулся на каргу. Удар почти настиг её, но тварь мигнула, смазалась, возникла в стороне. Гарэн шагнул следом и вонзил меч по самую рукоять. Теперь сталь вошла глубже, зелёная кровь брызнула в огненный свет.

— Я предлагала договориться, глупец! — завизжала карга. — Последняя попытка! Мы ещё можем договориться!

Волки ответили за них. Они повисли на её теле, ломая равновесие, пока карга не раскинула руки и не напустила на стаю сонное колдовство. Трое волков обмякли и упали. Один остался на ногах. Ульф тоже устоял.

Он снова поднял цеп.

— Не попал в первый раз — не значит, что остановлюсь. Сейчас ты у меня договоришься.

Пять светящихся стрел ударили ему в грудь и плечи. Ульф пошатнулся, но не отступил. Карга уже едва держалась. Ненависть вытекала из неё вместе с зелёной кровью, и под злобой наконец проступил страх.

— Я исполню любое твоё желание! Научу чему хочешь!

Ульф её больше не слушал. Цеп опускался снова и снова, вбивая тварь в землю. Гарэн довершил дело мечом.

Огонь оборвался.

Они снова стояли на улице Барова. Туман сомкнулся над крышами. У их ног лежала карга — уже не бабка с тележкой, а настоящая тварь, скрюченная, тёмная, с длинными руками и разорванной плотью. Волки прыгали по останкам, затаптывая их, пока Халкнор не подошёл ближе. Он оторвал кусок мёртвой плоти, сунул в рот, тут же поморщился и сплюнул.

Ульф всё ещё стоял над телом с цепом в руках.

— Если этот цеп не осветит свет Латандера, он покроется кровью моих врагов.

Гарэн осмотрел останки, затем вытащил свой пирожок и швырнул его в мёртвое тело.

— Я возвращаю то, что взял.

Сора подошла к тележке. Внутри лежала дюжина пирожков.

Она долго смотрела на них, и ярость в её лице стала тише, страшнее.

— Ничего, — сказала она. — Ничего не должно остаться. Ни кости, ни тряпки, ни крошки.

Халкнор молча кивнул и поджёг тележку.

Пламя занялось охотно, будто только этого и ждало. Дерево затрещало, пирожки расползлись чёрной массой и зашипели. Сора шагнула к телу. Из её ладони пошёл огонь — не короткая вспышка боя, а ровный, плотный, упрямый жар. Он лёг на каргу, как погребальный покров, только в этом погребении не было ни милости, ни чести.

Шерсть на скрюченных руках вспыхнула первой. Потом затрещала тёмная кожа. Жёлтые глаза, ещё недавно полные ненависти, лопнули с тихим хлопком. Запах поднялся такой, что в ближайших домах скрипнули ставни и тут же захлопнулись обратно.

Никто не отвернулся.

Они стояли вокруг огня, пока тело не стало пеплом, а тележка — обугленным остовом. Гарэн держал меч обнажённым, словно ждал, что в углях что-нибудь шевельнётся. Ульф медленно опустил цеп. Халкнор смотрел в пламя, и в его глазах не было ни охотничьего азарта, ни шутки.

Сора удерживала огонь до конца. Пока пирожки не превратились в чёрную корку. Пока плоть не осыпалась. Пока на камнях не остались только пепел и копоть.

Ветер поднял серую труху и понёс её по улице, прочь от города, в туман. Сора дождалась, пока последний клочок не исчезнет.

— Вот, — сказала она. — Теперь уж точно всё.

Но победы в этом не было. Только гарь, пустая улица и усталость, пришедшая сразу за яростью. Равенлофт всё ещё стоял за их спинами, даже здесь, среди пепла и обугленных досок; его ужин, его выборы, его спокойный голос никуда не исчезли. Они сожгли каргу, сожгли пирожки, оставили на камнях чёрный след, но ночь не стала легче. Она лишь закончилась.