Глава 6

Цена дара

Зависимый от пирожков

После расправы над старухой деревня Баровия притихла. Туман редел над дорогой, рядом осталась маленькая тележка, и из ближайшего дома приоткрылась дверь. В щели показался сухой человек с впалыми щеками и голодными глазами. Он смотрел не на кровь, не на чужаков и не на мёртвую старуху, а на тележку.
— Что вы наделали? Она должна была дать мне пирожков!

Сора достала последний пирожок и бросила ему. Мужчина схватил его, пробормотал благодарность и попытался захлопнуть дверь, но Халкнор уже шагнул следом. Хозяин не хотел пускать их внутрь; дверь недолго сопротивлялась, ручка осталась у Соры в ладони, а из темноты донёсся испуганный голос:
— Что вам от меня надо?
Они хотели понять, что было в этих пирожках и почему человек цеплялся за них крепче, чем за собственную жизнь. Мужчина, уже надкусивший мягкое тесто, твердил одно: с ними всё в порядке. Все в Баровии их любят. Ничего вкуснее нет. Ничего нужнее тоже.

Когда речь зашла о плате, он начал вилять. Сначала уверял, что ничего не знает, потом признал: в последнее время у него уже нечего было взять.
— Детей продал, — тихо сказала Сора.
Мужчина поднял на неё мутный взгляд.
— Это мои дети были.
Злость пришла не сразу. Сперва в тесной комнате осело отвратительное понимание: перед ними стоял не просто голодный бедняк, а человек, обменявший своих детей на сладкий сон.

Халкнор ударил его по лицу.
— Ты отдал своих детей за пирожки. Так?
— Тебя это не касается.
Сора тоже влепила ему пощёчину. Мужчина отшатнулся, больше возмущённый обидой, чем виной, и пригрозил пожаловаться бургомистру. Халкнор холодно сказал, что бургомистр мёртв. Это потрясло хозяина сильнее всего: он около месяца не выходил из дома и не знал даже этого. Ульф зло поддел его рассказом о смерти бургомистра с половиной пирожка в руке, а Халкнор добавил, что теперь пирожки в деревне под запретом. Мужчине было всего тридцать, но он выглядел иссохшим стариком и всё равно думал только о том, как бы их прогнать.

Он сказал, что пирожки нужны ему, чтобы жить: они помогали хоть ненадолго выбраться из этого мерзкого места. Тогда Халкнор достал свой пирожок, вызвал в ладони пламя и сжёг его прямо перед лицом зависимого. Сладкий запах быстро сменился горелым. Мужчина смотрел на пепел так, будто у него отняли последнее окно в мир, где не было Баровии.
— Ты не человек, — сказал Халкнор. — Ты отдал своих детей. Радуйся, что мы тебя не убили.
Это было не милосердие, а приговор: жить дальше. Мужчина велел им убираться и закрыть дверь.

Распятие Доновича

Донович у разорённого алтаря

К полудню путники снова поднялись к каменной часовне на холме.

Она встретила их распахнутой пустотой. Одна дверная створка исчезла, другая висела обугленной, со следами старого огня; окна зияли выбитыми провалами. Здесь уже не было ни защиты, ни укрытия, ни того робкого тепла, которое иногда ещё держится в покинутых святых местах. Часовня выглядела не разорённой, а брошенной умирать.

Сора постучала в уцелевшую створку.

— Есть кто живой? Можно заходить?

Ответа не было.

Они вошли. Под ногами хрустели пепел, пыль и мелкие щепки. У входа ещё держался след пожара: огонь пришёл снаружи и вгрызался внутрь, будто кто-то хотел выжечь сам порог. Гарэн, привыкший читать следы не хуже раны на доспехе, быстро понял: у люка не было настоящей схватки. Здесь не бились. Сюда ворвались.

В полу чернел открытый спуск в подвал. Халкнор бросил вниз огонь, и короткая вспышка выхватила приставную лестницу.

Сора спустилась первой, за ней Халкнор. Внизу пахло сырой землёй, гнилью и давним страхом. Когда Сора зажгла факел, ей в лицо метнулась летучая мышь, ударилась, заметалась под низким потолком и попыталась уйти от света.

— Тихо, мы тебя не обидим, — сказала Сора. — Сядь в угол, мы постараемся туда не светить.

— Спасибо!

— Ты давно здесь? — спросил Халкнор.

— Со вчерашнего вечера. Ничего не видела. Раньше тут жил кто-то странный. Теперь, надеюсь, никого нет.

В подвале стояла сломанная кровать без ножек, почти вдавленная в глиняный пол. К ней были приделаны ржавые, потрёпанные цепочки: ими кого-то держали здесь не день и не два. Среди грязи, истлевшей ткани и сырой соломы Халкнор заметил остатки праха и обрывки одежды.

Сора приподняла сгнивший матрас. Солома распалась в руках, ткань липла к полу. Под кроватью нашлась маленькая свёрнутая бумажка с молитвой Утреннему Лорду — той самой, которой их учили.

Больше подвал ничего не открыл. Только земля, пустота и следы человека, которого держали в темноте как зверя.

Тем временем Ульф прошёл в основное помещение часовни.

Высокий потолок терялся в сумраке. Скамьи были перевёрнуты, разбросаны, навалены друг на друга после погрома. У алтаря, там, где должен был стоять свет, висело тело человека в остатках священнической одежды.

— Гарэн! — глухо позвал Ульф. — Здесь тело какого-то бедолаги.

Гарэн подошёл и остановился рядом. Он узнал Доновича, священника, о котором уже рассказывал Ульфу. Тело было старым, почти голым, начавшим разлагаться; смерть давно сделала своё дело, но жестокость, с которой его оставили у алтаря, всё ещё казалась свежей.

— Похоже, он поплатился за то, что скрывал зло в подвале, — сказал Гарэн.

Ульф посмотрел на распятое тело.

— Всего лишь за то, что защищал собственного сына?

— Не думаю, что всё было так просто.

Ответ ничего не облегчил. Только лёг между ними ещё одной тяжестью.

Ульф попросил помочь снять тело. Гарэн достал кузнечные щипцы, Ульф поддел шипы кинжалом, и они вдвоём, осторожно, почти бережно, вынули железо из рук мёртвого священника. Тело сняли с алтаря так, словно опоздали на много дней, но всё ещё могли не позволить ему висеть здесь дальше.

Когда Сора и Халкнор вернулись наверх, они узнали, кто это.

— Мерзкое дело, — сказал Халкнор. — Ван Рихтена это не красит.

Он обернулся медведем и вышел копать могилу. Остальные помогли.

Гарэн спустился в подвал ещё раз и собрал останки сына Доновича, чтобы похоронить их вместе. Чистой ткани для настоящего погребения здесь не было; тело священника завернули в подобие савана, какое смогли найти, и опустили в землю рядом с тем, кого он пытался удержать, спасти или хотя бы не отпустить окончательно во тьму.

Ульф развернул найденную молитву.

Слова были простыми. Слишком простыми для того, что произошло в этой церкви. Он читал негромко, но в тишине каждое слово слышалось отчётливо: о рассвете, о милости, о свете, который должен коснуться даже тех, кто умер в страхе и заблуждении. Ульф провожал душу Доновича и душу его сына, хотя не знал, дошла ли молитва туда, куда должна была дойти. Халкнор, сделав своё дело, отошёл в сторону. Гарэн стоял неподвижно, с лицом человека, который видел достаточно смертей, чтобы не отворачиваться, но не настолько окаменел, чтобы принять такую как должное.

Когда земля легла поверх могилы, легче не стало. Просто у мёртвых наконец появилось место, где они не висели на алтаре и не лежали в подвале.

Ульф вернулся в часовню.

Он разобрал нагромождение скамей, расставил их как мог, протёр алтарь водой из дорожных припасов и навёл порядок настолько, насколько это было возможно среди выбитых окон, обугленных дверей и холодного сквозняка. Это не стало очищением. Скорее жестом против осквернения: малым, упрямым отказом оставить всё так, как нашли.

Потом Ульф положил свой цеп на алтарь и обратился к Утреннему Лорду уже своими словами. Он говорил о том, что пока в людях остаются вера и надежда на свет, свет не должен окончательно покинуть эти земли. Просил благословить оружие, чтобы нести этот свет в самые тёмные уголки Баровии.

В пустом окне сидел ворон и смотрел на него одним глазом.

Снаружи Гарэн заметил птицу.

— Свет давно оставил это место, — сказал он. — Нам пора дальше.

Ульф закончил молитву и поднял взгляд к ворону.

— Чёрная птица тоже прилетела молитву послушать? Опоздал ты немного, я уже закончил. Но, может, если в эту церковь снова будут ходить люди, услышишь ещё не одну.

Ворон прыгнул на алтарь, вцепился лапами в цеп и попытался взлететь.

Ульф рванулся за ним, но ухватил только воздух. Тогда он метнул кинжал. Лезвие задело птицу; та вскрикнула, выронила оружие и вылетела в окно.

Ульф поднял цеп, отряхнул и снова повесил на место.

Халкнор заглянул в церковь.

— Ульф, ты закончил? Нам пора к Ирине.

— Да. Я немного прибрался и, надеюсь, вернул этому месту хоть немного святости.

Но в часовне стало только чище. Не святее. Мрак остался в выбитых окнах, в обугленных дверях, в сыром дыхании подвала, в свежей земле над двумя мертвецами. Сора сказала, что стоило бы собрать людей в деревне и восстановить церковь. Гарэн напомнил: сейчас им нужно к Ирине.

Перед уходом Ульф задержался на пороге. Молитва ещё стояла у него в горле, но после ворона казалась не ответом, а вопросом, брошенным в пустоту. Гарэн ждал снаружи и смотрел не на алтарь, а на дорогу: погребение совершили, долг исполнили, и всё же тяжесть не ушла. В этой земле даже мёртвых приходилось отвоёвывать у тьмы по частям.

Потом они пошли к дому Исмарка. Ульф держался чуть позади остальных. Ворон, попытавшийся унести цеп с алтаря, не давал поверить, что здесь действительно стало чище.

Совет в доме Исмарка

К дому Исмарка они пришли под вечер. Обветшавший особняк всё ещё держал оборону против улицы: окна заколочены, разбитая дверь укреплена кое-как, но изнутри лился тёплый свет — почти домашний и оттого неуместный в мёртвой деревне.

Халкнор постучал.

— Добрый вечер. Мы узнали, что вас выгнали из Валлаки. Решили проведать.

Дверь открыл Исмарк. Под глазами у него лежали тёмные тени. Он оглядел их без радости, но посторонился.

— Давненько не виделись. Заходите, пока ещё не стемнело окончательно.

— Где Ирина? — сразу спросил Гарэн.

— У себя. С ней всё хорошо.

Гарэн кивнул на дверь.

— Как долго вы ещё сможете здесь продержаться? Она уже почти не держится. Времена изменились. Звери стали кровожаднее.

— И не только звери, — тихо добавила Сора.

Исмарк закрыл за ними дверь. В доме пахло дымом, старым деревом и усталостью, которая не выветривалась даже с открытыми окнами.

— Новости у нас плохие, — сказал Халкнор.

Они рассказали коротко, без прежних блужданий вокруг да около: о том, что узнали о Страде, его невестах и соперницах, которых одна из них, похоже, устраняла без жалости. Страд желал Ирину — это все понимали и раньше. Теперь стало ясно другое: опасность исходила не только от него. Оборотни, вампиры, бывшие невесты и те, кто охотился на всякое прикосновение к имени Страда, могли прийти сюда раньше хозяина Равенлофта.

— Мы не сможем защищать Ирину бесконечно, — сказал Халкнор. — И вы тоже. Как бы страшно это ни звучало, единственное место, где на неё не посмеют охотиться остальные, — замок Страда.

В комнате стало тихо; слышно было только, как потрескивает очаг. Исмарк опустил взгляд на свои руки и долго смотрел на них, будто только теперь заметил, что они пусты. Халкнор и сам услышал всю тяжесть сказанного лишь тогда, когда слова уже легли между ними.

Ульф резко вскинул голову.

— Вы шутите?

— Похоже, что мы шутим? — ответил Гарэн.

Они объяснили остальное так сжато, как смогли. Изгнание Ирины из Валлаки могло быть частью чужой охоты; на карте уже проступали места, где опасность подбиралась к ней с разных сторон. Баров, усадьба, где когда-то вырезали целый род, карги, чудовища, лесные твари — Страд правил этой землёй, но был не единственным хищником в её лесах.

Исмарк слушал всё тяжелее.

— Вы хотите сказать, что в замке ей будет безопаснее, чем здесь?

— От тех, кто хочет добраться до неё помимо Страда, — сказал Халкнор. — Да.

Гарэн посмотрел на него прямо.

— Ты помнишь Доновича?

— Конечно.

— Он мёртв. Его распяли. Есть человек, который убивает всех, кто связан со Страдом. Если он узнает, что здесь живёт Ирина, он не станет разбираться, виновата она или нет.

— Или попытается использовать её, — добавил Халкнор.

Исмарк медленно выдохнул.

— Вы хотите, чтобы она отправилась в Равенлофт.

— Да, — сказал Гарэн.

Сора отошла к окну. Смотреть Исмарку в лицо она не смогла.

Халкнор рассказал и о Гертруде — девочке из Барова, которую они встретили в замке. Она была жива. Не свободна, возможно, не в безопасности в том смысле, в каком хотелось бы произносить это слово, но жива и не истерзана.

Исмарк коротко, зло усмехнулся.

— Значит, я зря вас пустил. Вы теперь ему служите.

— Нет, — ответил Халкнор. — Мы служим не ему. Мы пытаемся выполнить просьбу твоего отца: защитить Ирину. И сейчас это единственный способ, который мы видим.

Исмарк выругался себе под нос, отвернулся, провёл ладонью по лицу.

— Тогда говорить надо с ней.

На лестнице скрипнула ступень. Со второго этажа спустилась Ирина — рыжеволосая, в знакомом корсете и платье. Она держалась прямо, но по лицу было видно: часть разговора она уже слышала.

Халкнор достал куклу, сделанную в её образе. В тёплом свете комнаты эта вещь казалась особенно мерзкой: чужая одержимость, сшитая в ткань и набитая соломой. Он рассказал об Айзеке — человеке из Валлаки, жестоком и опасном, который был помешан на Ирине, заказывал сотни таких кукол и недавно снова оказался неподалёку.

— Поэтому мы приехали как можно быстрее, — сказал Халкнор. — Мы предлагаем сопроводить тебя в Равенлофт. Если ты согласишься.

Ирина смотрела на них так, будто они говорили на незнакомом языке.

— Это безумие. Мой отец хотел, чтобы вы помогли мне избавиться от него. А теперь вы говорите: Айзек, невесты, какие-то охотники… Но идти к Страду? Разве это выход? Неужели это единственное, что вы можете предложить?

— Иногда врага приходится держать ближе, — сказал Халкнор.

Слова прозвучали жёстко и никого не утешили.

Гарэн сделал шаг вперёд.

— Ты можешь не быть добычей. Если он так хочет видеть тебя рядом, если настолько увлечён тобой, этим можно пользоваться. В замке ты будешь у него на глазах, но и он будет перед тобой. Нужно быть сильной, а не ждать, пока тебя найдут в очередном доме с разбитой дверью.

— У нас есть серебро, — добавил Халкнор, будто хватался за всё, что могло сделать их предложение менее чудовищным.

Гарэн сказал, что сможет выковать защиту: браслеты, подвеску, серебряную нить у горла — что-нибудь, что помешает вампиру легко коснуться её шеи и даст ей хотя бы малую уверенность.

Ирина выслушала. Потом посмотрела на Исмарка.

Он ничего не сказал. Вся его ярость, вся готовность спорить упёрлись в простую правду: он не мог обещать ей защиты.

Пауза тянулась долго. За стенами дома темнела деревня, где уже однажды ломали двери и где смерть умела ждать терпеливо.

— Хорошо, — сказала Ирина наконец. Голос у неё был ровный, но слишком тихий. — Если вы считаете, что это единственный способ… ладно. Я согласна. Что мне нужно делать?

Никто не ответил сразу.

Это должно было быть победой в споре. Они убедили её, добились согласия, нашли решение, которое ещё час назад казалось невозможным. Но в комнате стало холоднее. Исмарк отвернулся к очагу, Сора всё ещё стояла у окна, Ульф смотрел в пол, а Халкнор на мгновение подумал, что сейчас попросит у Ирины прощения.

Слово «безопасно» в этом доме звучало как ложь, даже когда за него приходилось держаться.

— Сейчас это кажется самым безопасным, — сказал Халкнор. — Переночуем здесь. Завтра Гарэн сделает тебе серебряное украшение. Потом мы сопроводим тебя в Равенлофт. За ночь решим, как именно.

Он подошёл к Ульфу и велел написать Страду, чтобы тот прислал карету к вечеру, после заката. До того времени Гарэн успел бы подготовить серебро: металл мягкий, такая работа не должна была занять весь день.

Дом решили укрыть магической защитой Ульфа. Айзек мог появиться в любой миг, и заколоченные окна теперь казались надёжнее двери. Халкнор достал единственный капкан и поставил его внутри у входа, предупредив всех, чтобы ночью никто случайно не вышел.

Ульф начал своё обычное приготовление. Он ходил по комнате, шептал слова в углы, и вдоль стен проступали арканические письмена. Для вида он развесил мешочки; силы в них не было, но обряд от этого больше походил на местную защитную ворожбу, чем на чужую магию.

Перед сном Гарэн спросил, нет ли в доме старых двуручных мечей или хотя бы крупного оружия. Ему ответили, что двуручных нет, а из подходящего одноручного осталось только личное оружие хозяина.

Ульф сел дежурить у комнаты Ирины и раскрыл книгу по истории Баровии, полученную у леди Вахтер. Дом затих. За стенами темнота медленно прижималась к заколоченным окнам, но этой ночью никто не пришёл. Ночь прошла спокойно.

След, кузня и кукла

Утром дом проснулся без следов нападения, но не без чужого присутствия. Халкнор обошёл круг растений и колокольчиков, поставленных по периметру, и у одного из них заметил едва продавленные человеческие следы. Ульф, приведя одежду в порядок, постучал к Ирине. Она открыла усталая, с лицом человека, проведшего ночь наедине с тяжёлыми мыслями. — Я не спала, — сказала она. — Всё думала о том, что вы сказали вчера. Ульф достал письмо, через которое Страд обращался к нему, и вписал просьбу прислать карету после заката.

Сора вышла на улицу с трубкой как раз в тот миг, когда Гарэн собирался к кузне и попросил её помочь разжечь горн. Халкнор остановил их: ночью кто-то подходил к дому. Друид обратился волком, взял запах и прошёл по следу всего несколько десятков шагов. Дальше след распадался — его сбивали намеренно и умело, будто пришедший знал, что за ним могут пойти звериным чутьём. В дом он не входил, только приблизился и ушёл. Это был не Айзек. Запах Халкнор узнал: вистанец Аригал. Вернув себе обычный облик, он коротко передал Соре, что ловить здесь уже нечего, и они разошлись по дневным делам.

Гарэн нашёл старую заброшенную кузню Олевы. У двери валялись кости и тёмные пятна давно засохшей крови, рядом — ржавый молоток и подставка с кузнечными клещами. На стук и негромкий зов никто не ответил. Мечей в кузне не осталось: всё ценное давно унесли. Гарэн взял нужный инструмент, разжёг горн и, пока огонь набирал силу, заглянул в примыкающий дом, всё равно попросив у пустоты разрешения войти.

Внутри стояли полуразвалившиеся шкафы, комоды и оружейные стойки; в дальнем углу чернела куча старого железа. Когда Гарэн подошёл ближе, из-под хлама вырвалась сухая рука и вцепилась ему в ногу, а следом другая мертвечина бросилась сзади. В тесной комнате воин вырвался, ухватил из кучи пригодный боевой молот и быстро покончил с обеими тварями: одной раздробил гнилые зубы, вторую отбросил к стене и добил. Потом вернулся к горну, будто схватка была лишь грязной помехой. Серебро плавилось, форма ждала, и Гарэн принялся заливать металл, отбивать его и выводить очертания защитного ожерелья.

Халкнор и Сора тем временем пришли к дому матери Гертруды. На стук открыла заплаканная женщина. Они напомнили, кто они, и сказали, что принесли вести о дочери. — Скажите, что она жива. — Она жива, — почти одновременно ответили Халкнор и Сора. Друид осторожно добавил: Гертруда в Равенлофте, но не в заточении; она свободно ходит по замку, и они сами говорили с ней. Сора сказала, что девочка выглядела весёлой. Женщина долго не могла поверить, потом вынесла тряпичную игрушку и попросила передать дочери: в последний раз они поссорились, и Гертруда убежала.

Они попросили осмотреть комнату девочки. Мать кивнула, хотя не верила, что там могло остаться что-то полезное. Халкнор проверял ящики и комоды, а Сора случайно наступила на непрочную половицу. Под ней обнаружилась пустота; в тайнике лежала кукла Ирины — такая же, какие делал Блинский. Кукла была твёрдой, без тайников. Халкнор сравнил её с другой фигуркой Ирины, уже бывшей у него: почти одинаковые, только в мелких чертах было видно, что мастер со временем набил руку. На вопрос, видела ли мать Гертруды эту куклу у дочери, женщина покачала головой. — Нет. Впервые вижу. Похожа на Ирину Коляновну.

Имя Айзека она знала. Человек с кривой рукой иногда приходил из Валлаки, помогал носить воду. Зачем — женщина не понимала. Но тряпичную игрушку, которую она просила передать Гертруде, подарил девочке именно он. О других подарках мать ничего не знала. Халкнор прислушался к материалу и следу вокруг обеих кукол: сами по себе они не были зачарованы, но в них оставался отпечаток чужой работы — не заклятие, наложенное на дерево или ткань, а участие в каком-то обряде, в связи между людьми. Таких кукол, похоже, были десятки. Сора вспомнила, что подобные образы используют как узлы связи или подобия человека. Халкнор приблизил куклу и негромко произнёс: — Айзек, ты меня слышишь? — Айзек, проснись, ты опозорился, — сухо добавила Сора. Кукла молчала.

Сора смотрела на две похожие фигурки и вдруг поняла, что они почему-то напоминают не только Ирину, но и самого Айзека. Тогда она раздавила одну. В осколках не оказалось ничего скрытого. Вторую куклу она отдала Халкнору. Они попрощались с матерью Гертруды и пошли на звук молота и дым от кузни. По дороге оба заметили странное: почти в каждом доме люди смотрели из окон, будто чего-то ждали, и раньше такого за деревней не водилось. У кузни дверь стояла распахнутой. Внутри раскрасневшийся от огня Гарэн отбивал серебро. Сквозь звон молота он обернулся и коротко сказал, что нашёл себе оружие в старом доме, двух тварей пришлось упокоить, а украшение почти готово — нужно ещё пару часов. Сора и Халкнор заглянули в дом: среди грязи и разбросанного хлама лежали остатки двух мертвецов, похожих на упырей или зомби. Ничего полезного там больше не нашлось.

Ульф сидел в доме Исмарка над раскрытой книгой и почти не читал. Строки расползались перед глазами, как мокрые чернила. Сам Исмарк поставил рядом кувшин вина и две чаши, но скальд только покачал головой.

— Нам скоро в дорогу. Я хочу остаться в трезвом уме.

Исмарк не стал настаивать. Он сел напротив, помолчал, прислушиваясь к дому, в котором собирались отдать его сестру, и спросил:

— Скажите мне, Ульф. Зачем вы вообще пришли в Баровию?

— Я её не выбирал. Я шёл с вистани, собирал у них истории из земель, где они бывали. А однажды ночью очнулся посреди лесной поляны, в тумане. Вышел оттуда — и встретил остальных. С тех пор наши пути идут рядом. Видимо, сюда меня привёл недобрый враг.

— Вы хотите уйти?

— Рано или поздно. Мне ещё надо разнести свои саги по другим мирам.

— Вы думаете, он вас отпустит?

Ульф достал трубку. Огонёк в чаше коротко высветил его лицо.

— Не уверен.

— Тогда зачем вы ему помогаете?

Дым лёг между ними тонкой серой полосой.

— Пусть он думает, что мы помогаем. На деле мы пытаемся выиграть время.

— За счёт нас?

— Всеми возможными способами, но не ради того, чтобы бросить вас под нож. Ирина согласилась сама. А что считаете вы?

Исмарк долго смотрел в сторону комнаты сестры.

— Я считаю, что надо дать ему бой. Я не готов отдавать её. Но раз уж вы так решили…

— Где давать бой? — тихо перебил Ульф. — Здесь нет ни стен, ни убежища, ни войска. В Валлаки бургомистр годами устраивал праздники, уверяя, что они защитят город от Страда. Страд явился среди бела дня и отрубил ему голову.

— Тогда спрятать её в Крецке. В Аббатстве Святой Марковии.

Скальд усмехнулся без веселья.

— Поверьте, Аббатство было бы последним местом, куда стоило бы её везти.

Исмарк ссутулился. Не сразу, не резко, но из него ушла последняя упрямая надежда найти дверь там, где была только стена.

— Если бы Страд хотел её убить, — сказал Ульф, — он сделал бы это давно. Его люди и слухи доходят всюду. Но если он приходил к ней и не забрал силой, значит, прямого зла ей не хочет. Может, он и правда в неё влюблён. Всё-таки он ещё и мужчина.

— Какая чудовищная шутка.

— Я бы хотел, чтобы это было шуткой. Но таких, как она, у него сколько? Три? Четыре?

Ответить Исмарк не успел. В дом вошёл Гарэн; на его ладони лежало готовое серебряное ожерелье. Металл ещё хранил тусклый жар кузни.

— Дело сделано.

Разговор о выборе закончился, потому что выбор уже был сделан. Остались последствия. Халкнор говорил с Исмарком уже как с человеком, которому утром придётся удерживать деревню от распада: старуха мертва, источник пирожков уничтожен, но зависимые будут требовать, искать и злиться; две карги всё ещё оставались на мельнице. Оружие следовало собрать из старой кузни, все уцелевшие пирожки — изъять, а церковь не бросать пустой. Ульф посоветовал найти хоть кого-то, в ком ещё тлела вера. Халкнор вспомнил мальчишку-послушника из Валлаки, который подметал храм, но сам признал: тот ещё слишком слаб.

Потом они коротко передали Исмарку всё, что не давало покоя: ночью к дому подходил знакомый им вистанец Аригал; вокруг деревни всё туже стягивались следы Айзека; в комнате пропавшей Гертруды нашли ещё одну куклу Ирины, связанную не заклятием, а каким-то обрядом подобия. Исмарк сказал, что Айзек иногда приезжал в деревню, помогал людям с водой или мелкой работой, но никогда ему не нравился. Услышав про куклу, он побледнел.

— Найдите его. Его надо убить тоже.

— Сначала задать пару десятков вопросов, — сказала Сора. — А потом убить.

Гарэн спросил, не знает ли Исмарк имени Радован — отца двух детей, Тамары и сына. Исмарк не знал. В доме нашлись старые бумаги, и Ульф взялся поискать в них хоть какую-то перепись, летопись или след забытой семьи.

Они едва успели разложить книги и связки бумаг, когда снаружи раздался стук колёс.

Карета остановилась у дома так ровно, словно её поставили на место рукой. Дверца распахнулась сама — без скрипа, без кучера, без видимого слуги. Рядом, на отдельной лошади, прибыл Рахадин. Он спешился, подошёл к Халкнору и сел рядом, будто приехал не за живым человеком, а забрать заранее приготовленную вещь.

— Я ошибался в вас.

— А какое было мнение?

— Я думал, вы решите устроить мятеж. Как какой-нибудь волшебник. Глупых людей на свете хватает. Я видел многих.

Халкнор смотрел на карету.

— Мы видим, где стоим. Здесь не всякая ярость становится силой.

Вопросы у него всё же были.

— Вы знаете Айзека?

— Да, конечно.

— Как он связан со Страдом?

— Никак.

Халкнор показал куклу Ирины. Айзек заказывал такие десятками; одна оказалась в комнате Гертруды, теперь увезённой в замок; сама Ирина была связана со Страдом, а каждая новая находка тянула нить к следующей. Узора не было видно, но паутина уже липла к коже.

Рахадин протянул руку.

— Дайте.

Он осмотрел куклу без заметного интереса, как рассматривают сор на перчатке.

— Всякое бывает. Хотите убрать это?

— Кое-что хотим убрать, — ответил Халкнор. — Вы, вероятно, уже знаете: мы уничтожили одну каргу с Костедробилки.

— Интересно. Молодцы.

— Спасибо. И ещё: ночью к дому приходил вистанец Аригал. Если вы об этом не знаете, возможно, кто-то плетёт сеть за спиной Страда.

— Мне это неинтересно.

— А могло бы быть полезно. У вас есть власть узнать больше и распутать это раньше, чем оно станет неприятностью.

Рахадин чуть склонил голову. На его лице ничего не изменилось.

— Интересно, интересно. Ладно. Благодарю.

Пока они говорили, Сора подошла к Ирине и передала ей игрушку Гертруды.

— Отдай ей в Равенлофте, если сможешь.

Ирина взяла игрушку обеими руками, как берут чужую просьбу, которую нельзя уронить. Гарэн помог ей подняться в карету. Она обернулась к нему и тихо поблагодарила.

— Мы вас навестим, — сказал Халкнор и повернулся к Рахадину. — Нас ведь пустят?

— Если господин пригласит вас.

Дверца закрылась. Карета тронулась к дороге на Равенлофт, и звук колёс быстро стал глуше, будто деревня не хотела его удерживать.

Исмарк остался на пороге. Он не кричал, не бросился следом, только смотрел, пока тьма не забрала последний отблеск на лакированном боку кареты. Сора стояла неподвижно, с пустыми руками после отданной игрушки, и на её лице не было ни победы, ни облегчения. Халкнор молчал рядом; в его молчании было слишком много звериного терпения, чтобы принять это за покой.

Рахадин снова поднялся в седло.

— У меня дела. Хорошей ночи и отдыха.

— Ещё одна просьба, — успел сказать Халкнор. — Деревне могут грозить беспорядки из-за пирожков. Исмарк один не справится.

— Я останусь, помогу, — сказала Сора.

Таверна «Кровь и вино»

— Кто в деревне точно не ел пирожки? — спросил Халкнор. — Особенно из тех, у кого есть дети.

Исмарк задумался лишь на мгновение. Таких оказалось пугающе мало: Арик, бармен в таверне «Кровь и вино», и Бильтард, державший лавку. Этого хватило, чтобы решить: собрать в таверне детей и тех взрослых, чей разум ещё не привязался к сладкой отраве карг, а самим держаться рядом, пока деревня не поймёт, что привычных пирожков больше не будет.

К восьми вечера в «Крови и вине» уже сидели несколько взрослых и детей. Они жались к свету, к стойке, к любому признаку обычной жизни. Ульф решил дать им хоть что-то, кроме ожидания голода и дрожи: объявил, что сегодня поёт бесплатно, ради доброго дела, и начал сагу о силе духа — о спасении, которое человек порой находит не в мече, а в памяти о местах, где тьма ещё не говорит человеческими голосами.

Долго удерживать вечер в таком тоне ему не дали. Молодая девушка в вистанской юбке и косынке толкнула скальда в бок и велела подвинуться: теперь, мол, её черёд. Ульф возмутился, но она уже читала стихи на вистанском. Тогда северянин поймал размер, вклинился в строку и насмешливо пожелал, чтобы её язык заплетался в прошлом, ныне и впредь. Кто-то за столами впервые за вечер улыбнулся. Вистанка резко обернулась: «Ты пришёл в мою таверну и теперь портишь мне вечер?» Ульф развёл руками: «Разве порчу? Посмотри на их лица».

Халкнор услышал главное и подошёл ближе.

— В твою таверну?

— В мою, — без смущения ответила она. — Мою и моих сестёр.

Разговор быстро ушёл от песен к слухам. О других вистани девушка говорила осторожно, но без любви: с Чёрными Лошадьми они не общались и земли не делили. Аригал, по её словам, действительно заходил сюда вчера, пил один и явно старался не попадаться лишним глазам. Никого при ней не прятал и не убивал, но доверять ему она бы не стала.

— Они служат Страду, — сказала она. — Мы — нет. Да, Страд благосклонен к нашим, но Чёрные Лошади для него шпионят. Я — нет. А Аригал, может статься, следит за вами.

Халкнор заметил, что они не делают ничего особенно дурного, но всё же спросил об Айзеке. Если вистанка владела таверной, значит, слышала и чужие разговоры.

— Айзек не пил, — сказала она. — И никогда мне не нравился. Хотя моя тётка его иногда принимала.

На имя Мадам Евы девушка отозвалась спокойнее: старшая, кажется, никуда не уходила с тех пор, как путники впервые добрались до этих мест. Сора спросила, можно ли вообще выбраться из Баровии. Вистанка ответила просто, почти устало: нет. Эти земли могли покидать только вистани.

Сама она вернулась проверить, всё ли в порядке в таверне; две её сестры оставались снаружи, но должны были скоро прийти. Когда Халкнор рассказал о пирожках и о том, что деревня вот-вот лишится привычного яда, вистанка помрачнела. Если люди из-за нехватки вина порой творили странные вещи, то без пирожков могло стать хуже.

— Если вы разобрались с одной торговкой, может быть, и двух других прикончите?

— Нам тоже не нравится, когда обижают детей, — ответил Халкнор.

О Костедробилке и оставшихся каргах вистанка знала немного: только старые байки, услышанные в детстве. Путники попытались понять, была ли убитая ими старуха одной из нескольких похожих карг или той же самой тварью, что возвращалась к ним под разными лицами. Девушка склонялась ко второму, но уверенности в её голосе не было.

— Лучше спросите у старшей, — сказала она наконец. — Я только байки слышала. А она знает здесь всё. Про всех и про всё.

Так решилось утро: идти к Мадам Еве.

На ночь они остались при таверне. Позже Ульф вышел наружу, туда, где деревня уже растворялась в темноте, хотя церковь ещё была не слишком далеко. Он развёл костёр, приготовил бумагу, написал послание и сжёг записку, обращаясь к Аббату. В первом письме скальд спросил, завершена ли подготовка к свадьбе, доставили ли платье и воскресил ли Аббат сына Дмитрия Крецкова. Ответ проступил в огне: подготовка завершена, платье доставлено, но сына бургомистра не воскресили.

Ульф написал второе послание: почему нет, что помешало? Пламя дало короткий ответ: Дмитрий ещё не решил, кого воскрешать — сына или жену.

Остаток ночи они провели на скамейках в «Крови и вине», среди людей, которые боялись уснуть и боялись проснуться. Ульф долго лежал без сна и вспоминал древние саги о хитрецах, умевших красть слова и звуки, и о цвергах, ковавших невозможные вещи из кошачьих шагов и голоса рыб. В этих сказаниях было больше пользы, чем могло показаться: против карг иногда требовался не только клинок, но и знание того, что именно можно отнять у существа, привыкшего красть у других.

Дорога к Мадам Еве

Утром они простились с Исмарком и Ариком, предупредив, что к ним может прийти знакомый эльф, обещавший помочь. Перед уходом Халкнор задержал Исмарка у двери и спросил, была ли Ирина его родной сестрой. Исмарк ответил не сразу: отец нашёл её совсем маленькой, лет трёх, и принёс домой; откуда именно, он не знал. Ни особых отметин, ни пятен, ни шрамов он за ней не помнил. Айзека он её братом не считал — и, как признался, был этому только рад.

Гарэн мрачно заметил, что дети не исчезают просто так, но Исмарк лишь развёл руками: в Баровии пропадали люди, убегали дети, случалось всякое. На вопрос Халкнора о земле он ответил так же устало: поля вокруг деревни давно заросли и стояли заброшенными. Путники пообещали, что постараются разобраться с Костедробилкой и, если найдут способ, помогут вернуть этим полям хоть какую-то жизнь.

После этого они вышли из деревни и направились к лагерю вистани. У реки дорогу пересекал мост, и на его перилах теперь сидели неподвижные каменные фигуры — то ли прежде их не было, то ли раньше никто не смотрел достаточно пристально. Они напоминали горгулий: симметричные, тяжёлые, застывшие в ожидании. Ульф вспомнил такие же силуэты на северных замках и на парапетах Равенлофта. Сора бросила камешек к ногам одной из фигур, но та не дрогнула. День был серым, без солнца, но всё же днём. Камень, брошенный Гарэном в мост, ударился о настоящий камень. Путники не стали выяснять, что проснётся здесь ночью, и перешли реку.

В лагере у фургонов было оживлённее: люди возились с привезёнными бочонками, переговаривались, смеялись вполголоса. Борис сперва не узнал гостей, но, разглядев их, подобрел и спросил, снова ли они пришли пить. Халкнор ответил, что не без этого, но прежде им нужно к Мадам Еве.

Борис охотно взялся проводить их, а по дороге, будто между делом, поделился слухом. По лагерю говорили, что Гарэн около месяца назад в Валлаки присягнул Страду после смерти Валлаковича. Слова задели сильнее случайной сплетни: в них уже чувствовалась чужая рука, способная превратить осторожный поступок в клеймо.

— Я не присягал Страду, — резко сказал Гарэн. — Я присягал леди Вахтер как бургомистру.

Борис задумался. Гарэн добавил, что, пока слух дошёл до лагеря, из него могли сделать хоть правую руку Страда. Халкнор напомнил, что человек, действительно служащий вампиру, едва ли стал бы убивать вампира. Борис тут же переспросил, не ослышался ли, и оглянулся на своих.

Гарэн, всё ещё задетый, сказал, что они помогли народу вистани и спасли дочь одного из атаманов Чёрных Лошадей. Борис признал, что звучит складно, но Халкнор спросил его прямо: так ли уж плохо служить Страду, если о Чёрных Лошадях говорят то же самое?

На это Борис спорить не стал. Он только велел своим успокоиться и повёл гостей дальше — между фургонами, сквозь запах дыма и вина, к палатке Мадам Евы.

Внутри пахло благовониями и жжёной мятой. Тусклый свет свечей дрожал в полумраке, цеплялся за круглую столешницу, за складки тёмных тканей, за магический шар перед Мадам Евой. Она сидела на прежнем месте и пересыпала в ладонях пригоршню монет, будто вслушивалась не в звон металла, а в то, что открывалось между ударами.

— Думала, придёте вы или нет, — сказала она. — Присаживайтесь.

Путники сели вокруг стола.

Мадам Ева подняла на них глаза.

— Признаюсь честно, я разочарована вами. Я думала, мы друг друга понимаем. Вы помните, что вам предсказывала судьба?

— Одно из предсказаний мы уже прожили, — ответил Халкнор.

— Где же сокровище?

Они заговорили о доме, где взращивалось безумие, о месте, где прежде плакали дети. Но Мадам Ева не дала им спрятаться за образами. Она уточнила прямо: речь шла о мече. О том самом сокровище, которое они нашли, взяли в руки и отдали обратно Страду.

Не потеряли в бою. Не упустили в темноте. Вернули.

— Мы не так поняли, — признал Гарэн.

— Вы же понимаете, что он играет с вами, — сказала Мадам Ева. Голос её оставался ровным, и от этого упрёк звучал тяжелее. — Пытается очернить ваши души. Месяц назад вы сидели здесь и хотели другого. Может, кто-то из вас ещё не знал, чего хочет, но служить ему вы не хотели.

— Мы и сейчас не в восторге, — сказала Сора.

— Жить или выжить? — спросил Гарэн.

— Просто жить.

— Мы пришли из другого мира, — сказал он. — И, как всякое живое существо, хотим выжить.

— Баровия после нас стала лучше, — добавил Халкнор. — Одной каргой меньше, одним вампиром меньше. Остальными каргами займёмся сразу после этой встречи.

Ульф выдержал паузу.

— При всём уважении, не вам говорить о службе. Вам по крови позволено покидать Баровию. Мы здесь не в том положении, чтобы судить о достоинствах друг друга.

— Я не судила, — ответила Мадам Ева. — Я лишь думала, что вы можете помочь Баровии.

Гарэн сжал челюсти.

— Мы помогаем.

— Мы идём своим путём, — сказал Халкнор. — Не тем, который нам навязывают гадания.

— И используем предсказания для своих целей, — добавил Ульф.

Мадам Ева медленно отпустила монеты на стол.

— Хорошо. Если ваши цели — уничтожить Баровию и столкнуть её ещё глубже, я не против.

— Пока мы делаем её лучше, — возразил Халкнор. — И если в ваших силах помочь нам закончить дело, которое мы начали, вы должны это сделать.

— Я уже гадала вам. Это и есть моя судьба. Помните ли вы то, что было предсказано?

Они стали вспоминать. Сокровище в драконьем доме, которое нужно забрать из ныне запятнанных рук. Сумеречный эльф среди вистани, но не среди людей Мадам Евы. Дом болезней и безумия, где они нашли меч Сергея и откуда уже невозможно было вернуть содеянное. Безликий бог высоко в горах, что могло указывать на Янтарный храм.

Гарэн признал, что туман давит на память. Тогда на стол легла карта Шута.

— Он с тем, чья кровь скрепила его проклятье; проклятье — брат свечи, которую задули слишком рано.

Путники переглянулись. Свечой мог быть брат Страда, убитый им. Значит, тот, чья кровь скрепила проклятие, мог находиться рядом с самим вампиром. Возможно, Рахадин.

От старых предсказаний разговор перешёл к старым именам. Гарэн спросил о Радоване: кем он был для Баровии и для Страда.

— Как и все мы, игрушкой, — ответила Мадам Ева. — Судьба его была незавидна. Детей потерял, да и сам сгинул в лесах.

— Детей мы, кажется, нашли, — сказал Халкнор. — Айзек из Валлаки мог быть его сыном, а Ирина из деревни Баровия — дочерью. Обоих нашли при странных обстоятельствах и усыновили в разных частях страны.

Мадам Ева спросила, сказали ли они об этом кому-нибудь из них. Путники ответили, что Айзека ищут: после гибели бургомистра в Валлаки он скрывается, но его видели в этих краях.

— Он приходил, — подтвердила она. — Узнавал про Ирину. Пытался понять свою тягу к ней, просил гадания. Да, я бы сказала, что они, скорее всего, брат и сестра. Сами они этого не знают.

— Почему они так важны? — спросил Гарэн.

Мадам Ева помолчала, подбирая слова.

— Я не уверена. Но полагаю, что Ирина — воплощение Татьяны, старой любви Страда. Души в Баровии не уходят. Они возвращаются вновь и вновь.

Она рассказала то, что знала. Страд собирался жениться на Патрине, тёмной эльфийке. Его брат нашёл себе невесту — Татьяну. Страд увидел её и влюбился. Татьяна не ответила ему, бросилась с башни Равенлофта, а Страд убил брата.

— А Татьяна не оставила двух детей? — спросил Гарэн. — Может, история Ирины и Айзека с этим связана?

— Скорее всего, совпадение. Хотя уверенности нет.

Халкнор помрачнел.

— И всё? Я думал, он убил брата ради власти. А оказалось — из-за женщины, которая ему не досталась.

Сора легонько дала друиду подзатыльник.

— Значит, все возлюбленные Страда — возвращения той несостоявшейся любви? — спросил Ульф.

— Об остальных не знаю, — сказала Мадам Ева. — Скорее всего, они для Страда ничего не значат.

Гарэн вспомнил Василику и попытался удержать в памяти её лицо. Была ли она похожа на Ирину? Нет, скорее макияжем она напоминала портрет женщины, который они видели в доме Коляна Индировича в первый день.

Затем они снова вернулись к тому, откуда Страд получил силу. Никто не знал наверняка, что случилось семьсот лет назад. Было известно только: после убийства брата слуги убили самого Страда, а затем он восстал и уничтожил их. Это должно было быть связано с Янтарным храмом, но не с культом из подвала дома. В предсказаниях звучал Безликий бог.

Ульфа спросили, что он знает о нём. Скальд вспомнил лишь Утреннего Лорда и Мать Ночи. В Баровии других богов не называли.

— В Баровии Страда, — уточнила Сора.

— Возможно, этот Безликий бог вообще не из Баровии, — предположил Гарэн.

Мадам Ева признала, что не знает. Тогда путники решили позже спросить карты. Ульф собирался обратиться к Утреннему Лорду, а Сора спросила, нужно ли от них ещё что-нибудь. Гарэн, как ни был зол, признал: Мадам Ева помогла закрыть немало старых вопросов.

Тогда она спросила сама:

— Скажите мне, чего вы действительно хотите?

— Вопрос слишком широк, — ответил Ульф. — Но честно: моя цель — разносить истории о героях и событиях, тем самым даруя им бессмертие.

Халкнор сказал, что хочет сделать эту землю лучше, но не готов превращать убийство Страда в цель, ради которой можно платить любую цену.

— Долгая дорога начинается с малых шагов.

— Я хочу выбраться из Баровии, — призналась Сора. — Нужно искать сокровища, которые, может быть, помогут в моём деле.

— Звучит по-драконьи, — заметил Халкнор.

— И здесь есть сокровище, которое меня интересует, — добавила она.

Мадам Ева долго смотрела на них, будто решала, заслужили ли они ответ той же честности.

— Свободы, — наконец сказала она. — Свободы для Баровии. И для себя тоже.

— Что держит вас взаперти? — спросил Ульф. — Страд же позволяет покидать Баровию.

— Меня — нет. Я не могу покинуть ни эти земли, ни саму жизнь, пока Страд остаётся здесь. Даже если уходишь на время, силы Баровии тянут обратно.

В палатке стало тише. Свечи горели почти без треска.

Гарэн понял главное:

— Вы знали его до того, кем он стал сейчас?

— Да.

Мадам Ева рассказала, что её отец, король Баров, и мать, королева Равения, жили более пятисот лет назад. Тогда она прибыла сюда. Тогда закладывались первые камни Равенлофта. С тех пор сменялись поколения, гибли роды, истлевали кости, а она всё ещё оставалась здесь — не живя в полной мере и не имея права закончиться.

— С тех пор было слишком много вина и слишком много усталости, — сказала она. — Я хочу уйти из этого мира. Но единственный путь освободить меня и всю Баровию — сделать так, чтобы тот, кто когда-то был человеком, решил: довольно мучить эти земли и эти души.

Халкнор поблагодарил её за честность. Он сказал это без насмешки: теперь было ясно, что её желание спасти Баровию неотделимо от желания спасти саму себя.

Потом они спросили о вершинах замка или города, которые видели из Аббатства и других мест. По слухам, Страд каждое утро приходил на холм и смотрел туда.

— Сила воли Страда, — ответила Мадам Ева. — Его мечта. Место, где он, возможно, хотел бы побывать.

— Поработить, — предположила Сора.

Мадам Ева не знала. Возможно, такого места никогда не существовало. Возможно, оно было создано желанием Страда — как и туманы, из которых нельзя уйти.

Гарэн сказал, что всё в судьбе Страда слишком по-человечески привязано к желаниям и женщинам: резня, убийства, стремление любой ценой получить ещё одну.

Мадам Ева не стала спорить.

— Раньше он действительно был человеком. Сейчас, думаю, в нём осталась лишь тень тех чувств, которые вы описываете.

— Что может прекратить всеобщее страдание? — спросил Ульф.

— Думаю, смерть разлучит Баровию и её господина.

— Один раз он уже умирал, — заметил скальд. — Не похоже, что помогло.

— Значит, сделали неправильно.

— Мы прожили в Баровии месяц и выжили чудом, — сказал Гарэн. — За четыреста лет никто не справился со Страдом. А теперь и меч Сергея у него в руках.

Мадам Ева видела таких, как они, и раньше. Одних Страд ломал, других соблазнял, третьих обманывал, с кем-то просто играл. Потеря меча Сергея стала бедой, и скрыть это было невозможно. Возможно, какие-то секреты хранились в храме, о котором они говорили, но сама она там никогда не была.

Путники сказали, что их отговаривали от пути туда. Сора спросила об Ордене Восхода. Гарэн вспомнил ещё одно мощное оружие — по слухам, у старого лорда, — но они не знали, чего ждать.

— Подойдёте и увидите, — только и сказала Мадам Ева.

Ульф спросил о ведьме, которая летает на черепе великана. Гарэн уточнил: о повитухе. Мадам Ева признала, что когда-то видела её и не думала тогда, что та станет такой — или, возможно, всегда была такой. Ведьма была сильна. Её слабостей Мадам Ева не знала.

Они хотели идти от меньшего зла к большему и просили хотя бы очертить врагов, чтобы не бросаться в пропасть вслепую. Сора попросила список. Гарэн напомнил, что они не бессмертны и оценят риск здраво. Ульф пообещал, что бессмертие в песнях их не минует, но сведения о том, как противостоять местному злу, были бы куда полезнее. Оружия, равного потерянному мечу, Мадам Ева не назвала; возможно, что-то можно было найти у Ордена Восхода, но и это оставалось лишь возможностью.

Тогда Гарэн вспомнил о зеркале, которое отряд давно носил с собой, завёрнутым и закрытым. Сора достала его осторожно, не открывая отражающую сторону, и показала Мадам Еве оборот. Та приложила к предмету ладонь.

— Интересная вещица. Похожие создания — или хуже — попали сюда и поселились на Костедробилке. На Старой Мельнице, как вам известно. Думаю, эту штуку не стоит выпускать.

— Одну такую тварь мы уже убили, — сказала Сора.

— Речь о каргах, злых феях, — уточнил Ульф. — Их раздоры могут помочь против двух оставшихся на мельнице?

Мадам Ева не знала. Сора снова завернула зеркало и спрятала его.

О мезолоте старая провидица тоже ничего не знала. Путники объяснили, что это тварь из другого измерения, возможно, из инфернальных планов, скрытая под Крецком, под детским домом. Гарэн предположил, что кто-то когда-то играл с оккультной магией и случайно открыл дверь.

Халкнор попросил передать тому, кого они искали, что они не желают ему зла и просто хотят поговорить. Мадам Ева пообещала сделать это при случае сама или через своих друзей. Друид отдельно спросил, знаком ли ей Айзек, и поинтересовался оружейником, но ничего полезного из этих вопросов не вышло.

Гарэн вышел из палатки первым. Гадания, отмерянные пригоршней монет и осторожными словами, начинали мешать ему сильнее любого врага. Молот и наковальня говорили честнее.

Ночевать решили здесь же.

Позже Ульф отправил через огонь два послания. В первом спросил, как дела, как приняли того, о ком они заботились, и всё ли хорошо. Во втором уточнил, передана ли игрушка. Бумажка вспыхнула в котелке, и ответ пришёл короткий: всё хорошо, игрушку передали. В другом ответе чувствовалось волнение, и Ульф записал его для остальных.

Фея в зеркале

Перед сном Гарэн сказал, что за время странствий будто научился сопротивляться фейскому влиянию. Если Сора снова заговорит с существом в зеркале и оно попытается овладеть ею, он будет рядом.

Сора придвинулась к костру. Жар едва пробивался сквозь ночную сырость, но всё же был лучше холода. Гарэн вполголоса пообещал остановить её, если что-то пойдёт не так. Драконорождённая подняла два пальца, и между ними вспыхнула крошечная искра пламени.

На этом шутка иссякла.

Сора развернула зеркало.

В серебристой глубине проступил зелёный луг. По траве мчался единорог, почти не касаясь земли копытами. Сора послала к нему магическое слово. Отражение дрогнуло; силуэт единорога вытянулся, размылся и стал знакомой феей.

— Ты знаешь ведьм? Ковен карг на Костедробилке?

— Да.

— Это они тебя заперли?

— Да.

— Почему?

— Они противные.

Ответ прозвучал так просто, что стало не спокойнее, а хуже.

— Ты была одной из них? Частью ковена? — спросил Халкнор.

Фея будто не поняла, как такое вообще можно предположить.

— Нет.

— Между вами была борьба за власть? — уточнила Сора.

— Была.

Сора сказала, что одну каргу они уже убили. По одному отражению нельзя было понять, обрадовало это фею или насторожило.

— Что будет, если мы тебя выпустим? С нами и с ведьмами?

— Вас я пощажу, если вы меня выпустите. А с ведьмами… не знаю. Нам с ними поговорить.

— Если будет с кем говорить, — тихо заметил кто-то у костра.

— Кого ты не пощадишь? — спросил Халкнор.

— Одну из ведьм точно прикончу. Остальным зла не желаю. Мы все добрые.

— Это мы уже поняли, — холодно отозвался Халкнор. — Можно использовать зеркало, чтобы заключить туда двух оставшихся?

Фея не знала, какими чарами владеют карги. Вскоре выяснилось, что и у самих путников нет силы, способной запереть ведьм в зеркале. Для такого, сказала она, нужен сильный волшебник. Советов против ковена она не дала.

Халкнор смотрел в отражение уже без прежнего любопытства.

— Ты хочешь смерти одной из них. Мы как раз идём убивать. Повысь наши шансы.

Фея замкнулась. Теперь, когда одна карга была мертва, две оставшиеся почему-то стали нужны ей живыми.

Это походило уже не на просьбу о спасении, а на расчёт. На ещё одну руку, тянущуюся к месту в чужой власти.

— Тогда посиди в зеркальце, — заключил Халкнор.

— Я выберусь отсюда, — сказала фея. — Не переживайте.

Сора закрыла зеркало.

После этого они снова пошли к Мадам Еве. Халкнор объяснил: у них есть старый артефакт, зеркало с запертой феей. Разговор показал, что она не союзница. Возможно, она лишь ждёт случая занять освободившееся место в ковене или использовать смерть карг для собственной выгоды. Давать ей такую возможность они не хотели.

Мадам Ева выслушала и кивнула на полку.

— Положите его вон туда.

Сора положила завёрнутое зеркало среди сосудов, карт, стеклянных шаров, шарфов и свечей. Гарэн задержал взгляд на этих вещах.

— Среди этого нет ничего, что помогло бы нам в бою с оставшимися каргами?

— Это просто магические вещицы и безделушки.

Обереги ведьм

Утром они вышли к Старой Мельнице.

Она стояла на вершине холма — высокая, футов семьдесят, тёмная и неподвижная. Лопасти почти лишились парусины и висели, как ободранные крылья. У подножия путники остановились. За мельницей, в серой дали, проступали четыре крупных мегалита.

Халкнор долго всматривался в траву, ветви и воздух над склоном. Ни птиц, ни насекомых, ни мелких зверьков. Вокруг не было ничего живого.

Первым странность заметил Ульф: на дереве висел небольшой мешочек, похожий на охранные обереги, какие они видели у Дубровника. Сказитель предложил снять их до боя, если ведьмы держали на них защиту. Сора осмотрела соседние деревья; Халкнор попытался понять, развешаны ли мешочки по какому-то узору, но на другой стороне холма ничего похожего не нашёл.

Тогда друид опустил внимание ниже — к корням, к древесной памяти, к грибам в сырой земле, если они ещё могли слушать. Он спросил, есть ли у мельницы живые существа.

Ответ пришёл медленно, будто через сдавленную кору.

Да.

— Сколько?

Больно.

Халкнор застыл. Потом пообещал помочь и спросил снова.

Больших — двое. Маленькие тоже есть. Дети.

Он поднял руку к мешочку.

— Это от него боль?

Деревья подтвердили. Таких мешочков было много.

Халкнор попросил их помочь сбросить обереги и хлестнул по ближайшему терновым кнутом. Первый удар пришёлся в ствол; по холму прошёл глухой хлопок. Когда он потянулся к мешочку рукой, кожу обожгло, и друид резко отдёрнул пальцы.

В тот же миг дверь мельницы распахнулась.

— Бежим, — бросила Сора.

Но Халкнор ударил ещё раз. Терновый кнут зацепил мешочек и сорвал его с ветки.

Тишина у мельницы

С холма к ним спускались две молодые женщины.

Одна шла быстрее — почти обнажённая, с ожерельем на шее, босая на мокрой земле. В её движениях было что-то нарочито человеческое: мягкий шаг, открытая грудь, покорный наклон головы. Вторая держалась чуть позади, и туман вокруг неё казался гуще.

Гарэн опустился на одно колено.

Он не смотрел ей в глаза. Вместо этого воин вспомнил солнце — настоящее, не баровийское пятно за мёртвыми облаками. Летний жар за пределами долины; пыльную дорогу; тепло, которое входило в кости и не требовало платы. Он удержал это воспоминание перед собой, как щит.

Женщина подняла руку.

Чужая воля коснулась его разума — скользкая, холодная, ищущая щель, — но наткнулась на солнечный жар. Гарэн медленно поднялся. Туман дрогнул перед глазами, но не сомкнулся.

Он сделал несколько шагов вперёд: ровно настолько, чтобы принять первый удар и не оставить остальных позади.

Ульф уже плёл заклятье. Не песню — песню ведьмы услышали бы. Он вытянул ладонь, и перед спускавшимися женщинами легла невидимая пустота. Она не шевельнула траву, не блеснула в воздухе, ничем не выдала себя. Просто место между мельницей и отрядом стало мёртвым для звука.

Вторая женщина повернулась к Халкнору.

На руках друида проступил серый пух. Кости под кожей дрогнули, пальцы начало сводить, грудь на миг сдавило так, словно тело собиралось сломаться и сложиться в птичий остов. Халкнор оскалился, ещё в человеческом облике, и удержал себя на месте.

Не сегодня.

Голос Ульфа прозвучал не снаружи, а прямо в голове Гарэна — ясный, крепкий, будто рука на плече. В следующий миг яркая вспышка ударила по воину и самому барду. Мир качнулся. У Гарэна перед глазами полыхнуло белым, в черепе зазвенело; Ульф пошатнулся и прикусил губу до крови. Но оба устояли.

Сора ответила первой.

Её огонь прорезал сырой воздух и врезался в обнажённую женщину. Та выгнулась, но не закричала — не успела. Красота сползла с неё, как размокшая маска. Гладкая кожа почернела и натянулась на костях, рот вытянулся в мерзкую, почти волчью морду, зубы полезли наружу криво и часто. Перед ними стояла карга — та же порода гнили, которую они уже знали.

— Халкнор, бей светом! — крикнул Гарэн.

Друид упал на четыре лапы уже волком. Рядом с ним рванулись вперёд другие волки — серые тени в мокрой траве.

А потом они вошли в тишину.

Всё исчезло сразу.

Не стало ветра. Не стало хруста земли под лапами. Не стало рычания. Не стало собственного дыхания. Гарэн видел, как раскрываются пасти волков, как карга с волчьей мордой выгибается от удара, как Сора кричит что-то за пределами немого круга, но до него не доходило ничего. Даже кровь в ушах будто остановилась.

Эта глухота была не покоем, а ямой.

За распахнутой дверью мельницы шевельнулась темнота. Там, среди кислого запаха муки, старого дерева и детского страха, кто-то маленький отпрянул от света. Гарэн успел увидеть бледные лица, прижатые друг к другу, и глаза, слишком большие для измученных лиц. Дети не слышали боя — или слышали только его обрывки снаружи, — но понимали достаточно: ведьмы пришли за ними, а чужие люди и волки пытались не дать мельнице снова закрыться.

Одна из карг ещё держала человеческую личину. В её руке оказался посох. Она ударила им волка — резко, с такой силой, что зверя бросило в сторону. Удар не издал ни звука; только тело дёрнулось, и на шерсти проступила тёмная полоса.

Вторая карга принимала удары почти без дрожи. Железо и клыки входили в плоть, но казалось, будто рубят не живое тело, а тугую мокрую кору. Сора метнула в неё новую магию снаружи немой области, и губы чародейки сложились в слова, которые Гарэн скорее угадал, чем услышал:

— Страшную каргу природа не любит.

Часть волков вдруг осела на землю, будто из них разом вынули жилы. Они не скулили, не били лапами — просто легли в траву под чарами сна. Остальные продолжали рвать ведьму.

Халкнор в волчьем теле бросился туда, где Гарэн уже размозжил карге бок и плечо. Зубы сомкнулись на гнилой плоти. Из раны хлынула мутная жидкость — не кровь, а грязная вязкая жижа с серым отливом. Она брызнула волку на морду, на траву, на сапоги Гарэна.

Воин бил молотом методично, тяжело, без ярости. Представлял перед собой раскалённый кусок металла, который надо размягчить, согнуть, сломать. Каждый удар отдавался в плечах. После вспышки тело слушалось хуже, пальцы немели на рукояти, а тишина давила так, что хотелось вырваться из неё хотя бы ради собственного хрипа. Но Гарэн не выходил.

Боль в рёбрах отступила внезапно.

Где-то в голове прозвучал мягкий женский голос — чужой, приятный, почти неуместный среди беззвучного месива. Слова Ульфа легли на раны теплом. Гарэн вдохнул глубже. Собственного дыхания он всё равно не услышал.

Карга с посохом осталась в тишине и потому не могла колдовать словами. Её лицо исказилось, человеческая маска пошла складками. Она снова ударила волка — теперь с раздражением, почти с обидой, будто звери нарушали порядок, который веками принадлежал ей.

Гарэн ударил её в ответ.

Молот вмял ей череп сбоку. Второй удар сломал руку, и посох дёрнулся в бесполезных пальцах. Тогда личина наконец лопнула. Перед ними стояла уже не женщина, а настоящая карга: сутулая, жилистая, с кожей цвета старой грязи и глазами, полными расчёта.

Она открыла рот.

На границе немой области слова вернулись кусками, хрипло и уродливо:

— Мы можем договориться. Это ваш последний шанс выжить.

Ответом ей были только жесты и движение оружия.

Гарэн беззвучно показал Халкнору: позаботься о себе. Волк мотнул окровавленной мордой и тяжело переступил лапами. На боку темнела рана от посоха; шерсть слиплась, дыхание рвалось коротко и зло.

Карга с посохом поняла, что торга не будет.

Она исчезла.

Не отступила, не побежала, не растворилась в тумане. Только что стояла перед ними с переломанной рукой и ненавистью в глазах — и в следующий миг на её месте осталась пустая трава, примятая босыми ступнями.

Волки, уже летевшие на неё, проскочили сквозь пустоту и по инерции развернулись на другую каргу.

Та была вся в ранах. Волчья морда висела клочьями, мутная жидкость текла по груди, капала с локтей, пачкала землю. Но она всё ещё стояла. Её пасть раскрывалась в беззвучном визге, и от этого становилось хуже, чем от крика.

Халкнор ударил первым. За ним — остальные волки.

Они сбили каргу с ног и навалились всей стаей. В немой области это выглядело как дурной сон: рвущиеся мышцы, судорожные лапы, серые спины, чёрные пасти, брызги мутной крови, раскрытый рот ведьмы без единого звука. Гарэн добавил последний удар молотом, когда она ещё пыталась подняться.

Потом движение прекратилось.

Некоторое время никто не шевелился. В тишине стояли Гарэн, Халкнор и волки. Спящие звери лежали в траве. У воина дрожали руки. Из пасти волка тянулась серая слизь вперемешку с кровью; он мотнул головой, но не сразу смог сделать шаг. Победа не принесла облегчения: одна ведьма исчезла, другая лежала разорванной у их ног, и тяжесть этого только теперь навалилась на плечи.

Они вышли из немого круга.

Мир вернулся слишком резко.

Ветер ударил по ушам. Где-то капала вода. Один из волков заскулил во сне. Из мельницы донёсся сдавленный детский всхлип — и тут же стих, будто ребёнок испугался собственного голоса.

Сора осталась у останков карги с волчьей мордой. Она смотрела на изломанное тело без удовольствия и без сожаления, как ремесленник смотрит на грязную, но необходимую работу. Потом подняла руку и подожгла мёртвую плоть. Огонь взялся неохотно, зашипел в мокрой траве, но чародейка держала пламя, пока ведьмины останки не занялись полностью.

Запах пошёл тяжёлый, кислый, с примесью палёных волос и старой плесени.

Волки тем временем обнюхивали путь к мельнице, ловя запах детей сквозь муку, гниль и страх. Халкнор, всё ещё в зверином облике, шёл медленно. Каждый шаг отдавался в боку, но он не отступал от двери.

Когда Сора догнала остальных, дверь мельницы была открыта.

Первыми внутрь вошли волки.

Жернова и слова

Первый этаж мельницы оказался кухней. На полу громоздились грязная посуда и вёдра с мутной водой; в воздухе висела сладость сырого теста, перебитая сухой тяжёлой вонью костной муки. Печь не горела, дверца её была приоткрыта, рядом лежал противень с сырыми пирожками, а у стены темнели большие деревянные жернова. Ульф проверял мешки с мукой, Сора искала люк в подвал, Халкнор, морщась от боли, выжег на себе остатки чужой магии: перья вспыхнули и исчезли в пламени.

Гарэн прошёл вдоль стыка печи и стены, высматривая скрытый рычаг, но вместо него заметил у ножей и ложек лист бумаги. Он осторожно перевернул его. На листе были выведены два инфернальных слова: «авар» и «гардут». Стоило воину произнести их вслух, как жернова ожили. Дерево застонало, камень пошёл кругом, и всё в кухне дрогнуло: противни, вёдра, мелкая утварь и мусор поползли к чёрной пасти мукомолки. Ульф резко окликнул Гарэна; тот выкрикнул второе слово снова, и жернова замерли так же внезапно, как проснулись.

Когда шум стих, Халкнор с волками обыскал первый этаж. Сверху, со второго этажа, доносились разговоры и смех. Проходя мимо стола с раскатанным тестом, друид заметил склянку с надписью «молодость». Он взял немного жидкости, дал её одному из волков и сам принюхался к составу, пытаясь понять, встречал ли прежде такой запах.

Песочные часы старшей

Песочные часы старшей карги

Задерживаться не стали. Отряд поднялся на второй этаж.

Старая женщина сидела в кресле-качалке. На руках у неё был ребёнок; второй играл у её ног, не понимая тишины, которая наступила перед убийством. Старуха подняла голову, и в её лице сразу проступило то, ради чего они пришли сюда: не дряхлость, не испуг, а жадная, злая власть над чужой болью.

— Убирайтесь, — завопила она. — Это мой дом.

— Не тебе теперь ставить условия, — сказал Гарэн.

Карга крепче прижала ребёнка к себе. На её губах появилась скользкая улыбка.

— Тогда поговорим. Вы ведь пришли не только за смертью. Каждый хочет чего-нибудь. А я умею давать.

— Что может дать болотная тварь четырём героям? — спросил Гарэн.

Сора провела пальцем по странице блокнота, не отводя взгляда от старухи.

— Ты держишь детей, чтобы мы боялись ударить. Думаешь, этого хватит?

— Думаю, вам не всё равно.

Блокнот захлопнулся.

— Их давно ищут. Говори быстро.

Призванные волки разошлись по комнате. Они не бросались на старуху, но уже держали её в кольце. Один встал между каргой и ребёнком, игравшим на полу; другой осторожно оттеснил мальчика к стене, закрывая собой.

— Малец, иди ко мне, — позвал Халкнор. — Я отведу тебя домой.

Ребёнок попятился.

— Ты кто такой? Я вас не знаю. Мне здесь хорошо. Бабушка обо мне заботится.

— Видишь, какие у меня собачки славные?

— Это волки. Волки — зло. Ты меня обманешь.

Сора медленно опустила руку на волчью холку. Зверь не оскалился, не рыкнул, только лёг ниже, чтобы не пугать мальчика.

— Эти не тронут, — сказал Халкнор. — Подойди. Они тебя не укусят.

Карга качнулась в кресле. Старые доски скрипнули под ней.

— Я могу дать вам то, чего не даст никто. Молодость. Силу. То, что люди выпрашивают перед смертью, когда уже поздно.

— Молодость? — переспросил Ульф.

— Тебе особенно пригодится, лысый. Волосы вернутся.

Ульф коротко рассмеялся, но смех вышел сухим. Халкнор поднял найденную внизу склянку с надписью «молодость».

— Вот это?

Старуха скривилась.

— Оставь себе. Я такое варю в конце. Тебе всё равно не поможет.

— Говори, что за дар, — сказала Сора.

— Или секрет, — прошипела карга. — Такой, за который живые предают мёртвых.

— Рассказывай, — сказал Ульф. — Но знай: мы всё равно тебя убьём.

Старуха перестала качаться. В комнате снова стало слышно, как пахнет костной мукой, сырым тестом и детским страхом.

— Угрожать мне? В моём доме?

— Нет. Просто говорю, что будет. Через несколько минут ты умрёшь, а мы уйдём отсюда.

Карга подняла руку. В её пальцах блеснули песочные часы.

— Тогда берите. Последнее, что я предлагаю.

Ответом стал удар.

Халкнор метнул терновый кнут. Шипы хлестнули по воздуху, зацепили ребёнка, оставив кровь на коже, но вырвали его из рук карги и отбросили прочь от её груди. Старуха взвизгнула, и четыре сгустка колдовской силы ударили в друида один за другим, сухо, зло, будто невидимые гвозди.

Ульф рванул к ней и вдавил цеп прямо в раскрытый рот, обрывая заклинание.

— Ещё слово — и я порву тебе пасть.

Сора вскинула руку. Огненный снаряд прошил каргу насквозь. В груди старухи раскрылась дымящаяся дыра, но она всё ещё держалась на ногах, сжимая песочные часы так, будто внутри стекла билось её собственное сердце.

— Последний шанс! — прохрипела она, захлёбываясь. — Я отдам вам эту штуку!

— Отбери у неё часы, — бросил Ульф.

В руку карги ударил огненный заряд. Второй заставил часы дёрнуться в её пальцах. Гарэн шагнул вперёд и рассёк старухе кисть. Кость хрустнула, ладонь развалилась, и отрубленная часть вместе с волшебными песочными часами рухнула на пол.

Стекло разбилось.

Песок рассыпался по доскам тонкой мерцающей жилой, вспыхнул тусклым светом и сразу потемнел, смешавшись с грязью, мукой и чёрной кровью. Дар, которым она торговалась, исчез вместе с последней угрозой.

Карга рухнула следом. Разрубленное тело ударилось о пол, и из него потекло что-то густое, тёмное, пахнущее прелым мясом и сладким тестом. Кресло-качалка ещё несколько раз скрипнуло и замерло.

На втором этаже стало слышно детей.

Один забился в ящик с решётчатой крышкой, похожий на клетку. Второй жался в углу, прижимая к себе раненую руку и не решаясь плакать в полный голос. Волки легли между ними и мёртвой старухой — мягко, осторожно, почти нелепо стараясь казаться не страшными. Халкнор перекрыл детям путь не для того, чтобы удержать, а чтобы они не метнулись в панике к лестнице или к трупу.

Сора осмотрела тело, потом комнату. Ничего больше: клетка, дети, разбитые часы, мёртвая карга и запах мельницы, в котором уже невозможно было отделить муку от костей.

Потом она направилась к лестнице на третий этаж.