Глава 2

Стеклянное сердце статуи

После груды костей тишина в подземелье стала плотнее, будто земля затаила дыхание. Факелы чадили неровным рыжим светом; он едва цеплялся за стены, где в ржавых кандалах всё ещё висели скелеты. Кости по периметру залы казались уже не останками, а частью убранства: мёртвым венцом вокруг того, что стояло в центре.

Там возвышалась выцветшая деревянная статуя худощавого мужчины. В одной руке он держал стеклянную сферу, другую положил на голову деревянного пса. В грубо вырезанных чертах, потемневших от сырости, было что-то слишком знакомое.

Халкнор смотрел на него, пока узнавание не стало холодным и окончательным.

— Страд.

Сора подошла ближе и провела кинжалом по стеклянному шару. В замкнутой тишине крипты скрежет металла прозвучал почти непристойно громко. Гарэн тем временем занялся скелетами у стен: старые кости сыпались на камень сухим градом, цепи звенели, ржавчина осыпалась с колец.

Когда последний скелет развалился у стены, Сора обеими руками взялась за сферу и потянула. Дерево не сразу отпустило, словно за годы шар врос в ладонь статуи. Наконец что-то хрустнуло, паз поддался, и сосуд оказался у неё в руках.

Внутри плескалась жидкость. Она почти доверху заполняла стекло, мутно перекатываясь в свете факелов.

— Сора, ты же не собираешься это пить? — Ульф крепче сжал цеп. — Не смей молчать на этот вопрос.

Чародейка повернула горлышко вверх и осторожно открыла сосуд.

Халкнор принюхался первым. Изнутри пахнуло душистой полынью, гробовой землёй и чем-то сладко-горьким, лекарственным. Под этим запахом, слабым и почти утонувшим в прочей мерзости, прятался след алкоголя.

Сора посмотрела на серое горлышко, будто решая, стоит ли доверять даже стеклу, снова закрыла сферу и убрала её к себе.

Халкнор склонился к деревянному псу. Это был крупный доберман, вырезанный вместе с постаментом; ошейник составлял часть статуи, и на нём темнел герб Страда фон Заровича. Больше в псе не было ничего живого, тайного или колдовского — просто дерево, которому придали верную позу.

Зато Сора, всё ещё стоявшая возле статуи, заметила в камне тонкую щель.

Гарэн посмотрел на изваяние, затем повторил его позу: положил руку на голову пса так же, как деревянный Страд.

Рядом с Сорой сдвинулся камень.

Из открывшейся ниши на неё вывалилось гнилое существо.

Тварь рванулась к Соре, но в тесной темноте лишь скребнула мимо. Огонь Халкнора сорвался в пустоту. Гарэн уже закрывал чародейку собой и рубил снизу вверх по высохшим рукам. Сора ответила молнией: вспышка ударила в гнилую грудь, зубы посыпались на камень, почерневшее тело отлетело обратно в нишу. Отрубленные кисти ещё жили — прыгали по полу, цепляясь за воздух. Одну раздавили у стены, вторую Гарэн прибил мечом и наступил сверху.

— Да сдохни ты уже.

Крипта снова сомкнулась в тишине. Только факел потрескивал над размазанной мёртвой плотью.

Ниша оказалась неглубокой, узкой, без тайного хода. Халкнор влез внутрь, ощупал камень и нашёл за шатающейся плиткой свёрток с засушенной чёрной травой. Он понюхал её, осторожно попробовал и узнал черношип: если приготовить правильно, такая трава могла снимать проклятия.

Ульф тем временем поддел кинжалом почти истлевшую бумагу в кармане мертвеца и поднёс к ней лампу, боясь сжечь остатки текста. На клочке ещё можно было разобрать главное: объявление о розыске пропавших детей, брата и сестры. Дата стояла 723 год. Всего двадцать лет назад.

Это не сходилось с древностью здешнего культа: Дёрсты творили свои обряды примерно сотню лет назад. В нише не было знаков, только исцарапанный камень, будто замурованный долго и бесполезно пытался выбраться.

Вывод напрашивался сам: этот человек пришёл сюда искать пропавших детей и сам стал добычей дома. Хозяева могли верить, что приводят жертв ради тёмной силы, но после них оставались только замученные люди и такие вот мёртвые тайники.

В углу Халкнор нашёл сваленные вещи — истлевшую одежду, ремни, старые ботинки, уже ни на что не годные. Сора всё ещё смотрела на деревянного Страда; по её лицу было ясно, что статую ей хотелось сжечь.

Орёл под ржавчиной

Они вернулись к перекрёстку и спустились глубже. Халкнор нёс в ладони сотворённое пламя; Сора держалась за факелом, и свет ложился на стены неровными рыжими пятнами. Следующее помещение когда-то могло быть обеденной: на полу валялся разбитый стол, вокруг лежали труха, хлам, паутина, пыль и грязь. Ульф проверил камни, ища следы прежнего обвала, но пол и стены молчали.

Халкнор метнул огонь в следующий проход. Пламя ударило в ржавый нагрудник, и в пустоте под ним вспыхнул чёрный огонь. Скелет поднялся. За ним зашевелились другие: старые воины в проржавевших доспехах, со щитами, мечами и копьями, с пылью вместо лиц.

Они хлынули на живых сразу. Железо заскрежетало в тесноте, воздух пахнул пылью и старой сталью. Сора вскинула руку, и молния заметалась внутри доспеха, бьясь по металлу, как запертая птица. Гарэн прорвался навстречу скелету, чей клинок застрял у Ульфа, продавил щит и рассёк кости вместе с железом.

— Йотунхейм! — рявкнул Ульф.

Гром ударил в каменные стены. Пыль и крошка взлетели с пола, рёбра одного скелета вырвало из грудной клетки, другого швырнуло назад. Но из темноты уже нёсся новый — в шлеме и наплечниках, с копьём наизготовку. Он шёл прямо на Сору, слепо и упрямо, как обломок старого приказа. Копьё вошло ей в бедро и застряло; почти следом из глубины комнаты щёлкнула тетива, и стрела ударила чародейку в плечо.

Гарэн принял на себя булаву. Доспех удержал удар, но боль всё равно прошла внутрь, под рёбра. Халкнор оказался рядом с Сорой и приложил ладони к ранам.

— Встань.

— Встань и ползи, — выдохнула она, поднимаясь.

Сора посмотрела в пустые глазницы скелета, который насадил её на копьё.

— Зря ты это сделал.

Она положила ладонь на его шлем. Разряд ушёл внутрь, металл под пальцами раскалился, и череп взорвался пылью и осколками. В руке Соры остался только дымящийся шлем; сама она отступила за Ульфа.

Впереди шевельнулся ещё один мертвец — с булавой и щитом.

— Йоту! — крикнул Гарэн и рванул в темноту.

Ульф бросился следом. В узком коридоре силуэт прижался к стене, поднимая оружие, и скальд снова выкрикнул:

— Йотунхейм!

Громовая волна вбила скелета в камень. Пыль, крошка и мелкие камни полетели вместе с ударом. Мертвец ещё успел выстрелить, но стрела звякнула о доспех Гарэна и почти не причинила вреда. Халкнор метнул вслед огонь; пламя сорвалось в суматохе и лизнуло стену. Потом ржавые воины один за другим рассыпались, и комната снова стала просто комнатой — с разваленной кроватью, сгнившим комодом, кусками мешковины и старыми сумками, пыльной, дряхлой, мёртвой.

Сора, тяжело дыша, осмотрела ржавые доспехи. На металле ещё оставались следы гербов, но их затёрли, выбили и выжгли так яростно, что сразу нельзя было понять, кому служили эти воины. Она зарисовала уцелевшие линии, чтобы потом сверить их с похожими знаками.

— На броне посмотрела, посмотри на оружие, — подсказал Ульф. — На гардах могло сохраниться лучше.

Так и оказалось. На мечах и навершиях, там, где ржавчина не до конца съела металл, виднелись маленькие гербы. Контуры совпадали с рисунком Соры: орёл.

Ульф вспомнил этот знак. Один из старых гербов долины Баровии, ещё до того, как её покорил Страд. Не знак Барова, отца Страда, а знак тех, кого Завоеватель пришёл ломать.

Сора дополнила рисунок и забрала копьё. Металл оказался обычным железом — ни серебра, ни тайной ценности, только тяжесть старой войны. Больше в жилой комнате ничего не нашлось.

Чужое горе и имена в пыли

На поверхность они выбрались уже под вечер, когда Крецк тускнел и серел. Туман, встретивший их у дома, рассеялся, будто его и не было; на камнях осталась сырость, в воздухе — запах земли, а на месте здания зиял пустой фундамент.

Город жил своим усталым порядком. Люди заносили корзины в дома, убирали со дворов вещи, закрывали двери. В тридцати или сорока футах прошёл человек со шлемом и булавой на поясе — не солдат, скорее крецкий стражник из тех, кому дали оружие потому, что больше некому.

Халкнор окликнул его и коротко объяснил: они должны были охранять кладбище и тело сына бургомистра, но под исчезнувшим домом нашли провал, катакомбы и следы давней беды. Стражник посмотрел на яму так, словно только теперь понял, что здесь вообще стоял дом.

— А где дом? — выдохнул он.

Ответа, который мог бы его успокоить, не было. Прежде чем идти к Дмитрию Крецкову, герои завалили вход всем, что попалось под руки: камнями, кирпичами, гнилыми досками. Фундамент теперь походил на старую рану в земле, забитую пылью и грязью, будто здание сгнило здесь сотни лет назад и только сегодня проклятие позволило увидеть его останки.

Стражник повёл их к ратуше.

У входа толпились люди. Кто-то держал цветы, кто-то стоял с пустыми руками, кто-то молчал слишком прямо, как молчат только на похоронах. Крецк готовился прощаться с последним сыном бургомистра.

Герои вошли внутрь такими, какими вышли из подземелья: грязными, пропахшими кровью, мокрой землёй и старым тленом. На одежде засохла пыль, на коже темнели ссадины. Сора хромала из-за колотой раны в бедре. Гарэн держался прямо, но каждое дыхание давалось ему так, будто рёбра отзывались болью.

Их комната была в левом крыле, но люди шли направо, и они пошли вместе с ними. Там, на скамьях, стоял маленький гроб — всего около полутора метров длиной. Рядом плакали женщины. В углу у стены застыла бледная, хорошо одетая женщина лет сорока пяти.

На мгновение никто из отряда не заговорил. Их расследование, их кровь, их грязь и принесённые из-под земли вопросы вошли в чужое горе так грубо, что даже Халкнор не сразу нашёл слова.

Ульф подошёл к открытому гробу. Он не знал этого мальчика, не знал его голоса, не знал, каким тот мог бы вырасти. Но в Лускане были слова для молодых, ушедших раньше времени, и скальд произнёс их тихо:

— Он был достойным сыном этих земель. И хоть памяти о нём суждено пережить его самого, пусть она будет такой же благостной, каким мог бы стать он сам.

Люди почти не отозвались. Только один мужчина коротко, неловко похлопал его по плечу.

Халкнор подошёл к женщине у стены.

— Простите. Нам нужен ваш муж.

Она подняла на него усталый взгляд.

— Дмитрий? Кажется, в палисаднике. Решают, кто будет копать могилу. Всё это надо сделать через два дня.

Халкнор уже собирался отойти, но задержался. Спросил о детях, пропавших лет двадцать назад: брате и сестре, о которых мог помнить город. Женщина вспомнила не сразу, будто доставала эти имена из той же пыли, что лежала в подвале исчезнувшего дома. У Родавана действительно пропали дети. Он искал их по всей Баровии, даже нанимал кого-то, потом вернулся ни с чем и умер около пяти лет назад. Жена его тоже умерла. Детей, сказала женщина, звали не так, как предполагали путники; она помнила только, что были мальчик и девочка, красивые дети, а у мальчика была какая-то беда с рукой.

В соседней комнате, среди шкафов, которые в Крецке называли архивом, Халкнор нашёл запись. В 1723 году у Родавана пропали двое детей: мальчик Жирко и девочка Тамара. Они исчезли по дороге из Барова, куда ездили вместе с отцом. Имена легли на всё найденное под домом тяжело и просто. Упырь, которого они видели внизу, уже не казался только чудовищем из подземелья; он мог быть обломком семейной беды, которую город давно похоронил без тел.

О новом Аббате жена бургомистра знала немного. Говорили, он пришёл в обитель около ста лет назад. Крецк относился к нему с осторожной благодарностью: иногда из аббатства присылали святую воду, иногда людям позволяли молиться у стен. Сама она видела его всего пару раз, ещё молодой. Воскресная школа при монастыре существовала так давно, что её не застала даже её прабабка. Имя Колвин ей ничего не сказало.

Снаружи Дмитрий Крецков стоял рядом с крепким мужчиной в шерстяной шапке, с большой чёрной бородой и небольшим кинжалом на поясе. Это был Кобаль — человек, распределявший батраков: кому рубить лес, кому копать, кому строить, кому нести чужую тяжесть. Разговор у них был похоронный и хозяйственный одновременно, как часто бывает там, где смерть не отменяет работы.

Халкнор доложил без лишних подробностей: тела действительно похищали существа, когда-то бывшие людьми, исковерканные магией или проклятием. Они приходили со стороны аббатства — не обязательно из него, но именно оттуда. Сора сухо уточнила, что это пока только выводы. На имя Колвин Дмитрий ответил, что, кажется, так зовут помощника Аббата, живущего внутри. Самого Аббата бургомистр видел один раз, восемь лет назад: тихий, кроткий, без второй головы и иных видимых уродств. Когда Халкнор описал фигуру, встреченную в тумане у колодца, Дмитрий признал: похоже, это и был нынешний настоятель.

Потом они рассказали о доме: о бывшем детском приюте, проклятии и подземелье, оставшемся под исчезнувшими стенами.

— Я же говорил, там ритуалы проводили, — глухо сказал Дмитрий. — Мне пришлось вырезать этих культистов.

— Теперь дома нет, — ответил Халкнор.

Гарэн объяснил, что проклятие было сильным: когда оно отпустило, дом исчез, оставив только руины и катакомбы. Ульф добавил, что место словно ушло из этого мира вместе со своей мерзостью.

Они попросили выставить людей у провала, у кладбища и у сарая с инструментами, где могли появляться эти существа. Вход следовало держать закрытым, чтобы никто не спустился вниз и ничто не выбралось наружу. Ульф отдельно попросил не нападать сразу на странных обитателей, если те явятся снова: возможно, ими двигала не собственная воля, а чужая злая рука.

Пауза вышла слишком заметной. На дворе решали, кто будет копать могилу ребёнку, а они стояли перед его отцом грязные, раненые, с новыми бедами в руках. Халкнор всё же коротко спросил о вознаграждении. Дмитрий так же коротко напомнил: он уже обещал им кров, тёплую еду и право оставаться в Крецке, насколько это вообще возможно.

Напоследок Гарэн спросил, что Дмитрий знает о старых знаках из подземелья. Халкнор вспомнил герб с орлом, а Сора показала зарисовку символа с доспехов мёртвых существ. Бургомистр узнал его: один из старых родов долины, существовавших ещё до прихода Завоевателя. Когда-то эти люди были в союзе с серебряным драконом.

Ульф, услышав это, заметно оживился и приблизился к Соре.

— Может, возьмём пару мечей с гербами оттуда? — тихо сказал он. — Боюсь, в замке Серебряного Дракона могут пригодиться.

Сора напомнила, что там было и копьё. Но мечи тоже стоило забрать — даже если ради них придётся снова спуститься в грязь под исчезнувший дом.

Белая стена Святой Марковии

Они решили идти к Аббату. Ульф хотел попросить его освятить оружие, и мысль казалась ему чистой. Ворота Крецка раскрылись, дорога потянулась вверх узкой полосой гальки и дикого камня. С каждым шагом холод крепчал; туман сперва теснил их со всех сторон, потом поредел, оставив внизу Крецк, маленькое озеро и беседку у воды.

Впереди поднялась белая монастырская стена — ещё не само аббатство, а его каменная ограда, высокая и холодная. Над коваными железными воротами значилось: «Аббатство Святой Марковии». Ульф остановился и прислушался. Благодать не откликнулась, но в этом месте была суровая красота: надёжная, почти северная, не обещавшая тепла.

Они постучали тяжёлой стучалкой. Сверху, из-за зубцов, высунулась знакомая ослиная морда. Гарэн попытался изобразить мяуканье её подружки, но страж только фыркнул: какая, мол, из него кошка. Узнав, что гости пришли не играть, а к Аббату, существо сперва оживилось, потом поникло — днём не играют.

— Мне нужно, чтобы он вложил свою веру в моё оружие, — сказал Ульф и поднял цеп.

Ослиный страж ничего не понял.

— Чтобы сделал мою палку красивой.

Существо с гордостью показало собственную дубину — толстую, с гвоздями, — и потребовало признать её такой же красивой. Гарэн признал без промедления.

Над стеной появилось кошачье лицо. Зигфиг узнала их и особенно обрадовалась «детям». Халкнор осторожно назвал её Тамарой, проверяя имя, но она обиженно поправила: её зовут Зигфиг. Тамара — другая. Её не выпускают, потому что она сумасшедшая. Посмотреть можно только тихо: Колвин услышит, а Колвин никогда не спит.

Ворота приоткрылись. Изнутри Зигфиг успела рассказать больше: у Колвина две головы, одна меньше, другая больше; сам он больше Халкнора и даже больше её. Тайком к Тамаре не пройти — Колвин учует. Когда он «пьяный, но трезвый», то ничего не понимает и играет на своей ужасной флейте.

За первой стеной открылось пространство аббатства. Внутри стояла ещё одна ограда, ниже, футов десять или двенадцать, а от неё вправо и влево расходились крылья старого монастыря. Аббат, по словам Зигфиг, был в правом крыле; башня тоже справа, и туда лучше не ходить. В левом крыле жили остальные, запертые в клетках. Когда Колвин бил в колокол к обеду, они начинали смеяться и требовать драки. Зигфиг и ослиный страж были не в клетках, потому что они хорошие, умные и красивые.

Зигфиг потянула Халкнора внутрь, предлагая бегать наперегонки, но он уговорил её вернуться к дневному сну и не говорить Колвину, что стража спит вместо службы. Они поднялись на стену: оттуда были видны центральное здание, внутренняя ограда и оба запретных крыла. Гарэн предложил игру в прятки, где двое прячутся так хорошо, что четверо их «никогда» не найдут. Ослиный страж тут же сорвал с Гарэна арбалет, понёсся по стене, крикнул, что спрячет и его, и себя, перебросил оружие за стену и прыгнул следом. Гарэн запомнил место.

Зигфиг, закрывая Халкнору глаза его же руками, шепнула, что спрячется на кладбище. Когда странная пара исчезла в своей игре, герои остались одни перед аббатством, где Аббат ждал где-то в правом крыле.

Козы за стеной

У внутреннего входа над ними чернели двое стражников в начищенных куполообразных шлемах. Снизу они казались не людьми, а фигурами, расставленными на стене с копьями. Ульф объявил, что пришёл в Аббатство за мудростью и ответами, но в ответ не дрогнуло ни лицо, ни железо. Прежде чем толкнуть дверь, путники заткнули уши тряпками, воском и ватой: после рассказов Зигфиг никто не хотел встречать монастырский колокол неподготовленным.

За дверями открылся палисадник между двумя крыльями. В дальнем конце стояли сараи и курятники, в сырой траве копались куры, по двору лениво бродили козы, а вдоль стены скользнули несколько котов. Место выглядело почти деревенским, но от этой простоты становилось только хуже: за чистыми стенами, аккуратными клетями и кормушками угадывалось что-то вывернутое, слишком тихое для живого двора.

Халкнор подошёл к козе и заговорил с ней. Та сперва отскочила, потом решила, что собеседник не опасен, и сообщила главное с козьей прямотой: травы хватает, иногда приносят кашу; кормит их двухголовый, большой, почти как сарай, и сейчас он не в башне, а у запертых. Тем, кто сидит в клетках, тоже дают траву и кашу. Почему их не выпускают, коза не знала: одни существа сидят на привязи, другие скачут свободно, так уж устроен двор. Аббат был здесь всегда, сколько она помнила, а теперь находился в правом крыле с красивой бледной женщиной. Женщина не пришла сама и не прилетела зверем: Аббат привёл её за руку, и двигалась она, по словам козы, как кукла. Пахла она не вином и не виноградом, а пудрой.

Халкнор пересказал спутникам услышанное: Колвин кормит запертых, Аббат в правом крыле, рядом с ним бледная женщина, и оба пути одинаково дурны. Перед уходом Гарэн предложил оставить во дворе живой сторожевой знак. Халкнор попросил козу громко заблеять, если двухголовый пойдёт к Аббату. Коза поинтересовалась платой. Друид сотворил две ягоды и отдал обе; за такую цену она согласилась поднять радостный шумный концерт, как только увидит Колвина.

Музыка без эха

В правое крыло вела одна дверь, спрятанная в углу здания. Сора заглянула в замочную скважину, но увидела лишь темноту и смутный просвет где-то дальше. Зато изнутри тянуло ладаном — мягким, церковным, почти утешительным запахом, странно ложившимся на холодный камень.

Она открыла дверь.

За порогом оказался короткий коридор, плохо освещённый и вычищенный до гладкости, будто его недавно отмыли. В конце расплывалось широкое пятно света. По сторонам уходили лестницы, а прямо впереди, где запах ладана становился гуще, начинался большой зал. Халкнор окинул проход взглядом и отметил, что существу размером с Колвина здесь пришлось бы сгибаться и протискиваться боком. Ульф, узнав устройство храмового крыла, предположил, что боковые лестницы ведут к одному помещению с разных сторон.

Они вошли вместе: Халкнор первым, за ним Ульф, Сора и Гарэн. И едва переступили порог зала, их встретила музыка.

Она заполняла простор так ровно, будто звучала не в стенах, а прямо внутри воздуха. Ульф вслушался. Игра была слишком чистой, почти концертной: рука мастера или нечто, способное подражать мастеру без единой ошибки. Но эха не было. В таком зале звук должен был возвращаться от сводов, от длинного стола, от двух десятков стульев, от каменных стен. Здесь же он просто возникал и исчезал, не оставляя следа.

— Вы ведь тоже слышите музыку? — тихо спросил Ульф.

Халкнор прислушался. Мелодия и правда умиротворяла, но легче от этого не становилось. Источника не было: звук шёл отовсюду сразу, даже из-за спины.

В середине зала стоял длинный стол. Вокруг тянулись стулья, на местах лежали приборы и простая деревянная посуда, между ними горели свечи. За столом сидела молодая женщина в грязном, оборванном халате. Кожа у неё была неестественно белой, волосы — чёрными, как воронье перо. Она сидела боком, прямо и неподвижно, словно её посадили за стол и забыли дать следующий приказ.

Халкнор втянул воздух. Вампирского запаха не было, но женщина всё равно казалась неправильной.

— Если что, остановите меня, — бросил он спутникам и подошёл ближе.

Женщина чуть повернула к нему лицо, потом снова уставилась перед собой. Халкнор потянулся к её ушам — и она мгновенно схватила его за обе руки.

Движение было резким и пугающе сильным. Кукольная неподвижность исчезла в один миг: пальцы сомкнулись на его запястьях так, что стало ясно — захоти она, кости не выдержали бы. Женщина поднялась. Она оказалась выше полуорка на полголовы, а то и на голову, и оттолкнула его от себя с такой ровной послушностью, будто выполняла простое выученное правило.

Гарэн хотел что-то крикнуть Халкнору, но в этот момент сверху, с правой стороны, послышались быстрые, ритмичные шаги. По галерее второго яруса к лестнице шёл мужчина в серо-коричневой рясе и капюшоне.

Спускаясь, он спросил:

— Кто вы такие?

Халкнор вгляделся в лицо под капюшоном и узнал его.

— Опять вы. Мы недавно были в ужасном месте, потом попали туда, где смогли восстановиться, и там были вы. Олень сказал, что вы Аббат. Я решил вас найти. Почувствовал, что должен.

— Хорошо. Ты меня нашёл. Как тебя зовут?

— Пётр.

— Я чувствую, что ты лжёшь мне.

— У такого ничтожного человека, как я…

— Не бойся. Здесь безопасно.

Халкнор покосился на женщину.

— Вас я не боюсь. А вот её боюсь. Она странная.

— У неё своя цель, у тебя своя, — спокойно ответил Аббат. — Она не причинит тебе зла, если ты не причинишь ей.

Он подошёл к женщине, взял её за руку и произнёс:

— Василика, ты должна учиться держать вилку и нож. Продолжай упражняться.

Василика послушно села, взяла приборы и принялась скрести ими по простой тарелке неловкими движениями. Аббат поправлял её руку мягко и терпеливо, добиваясь от жеста большей плавности, будто учил ребёнка придворной грации.

Ульф вынул из ушей затычки.

— Доброго здравия. Я пришёл искать мудрости. Мой товарищ тоже видел вас во сне или видении, и с тех пор я ищу ответы.

— Ответы, — повторил Аббат. — Мы все здесь для того, чтобы задавать вопросы и искать ответы.

— Но я не знаю вопроса.

— Тогда будет сложно найти.

Ульф признался, что заблудился в этих землях и ищет наставления. Он говорил о тьме Баровии, о своём ремесле барда, о том, что привык собирать и рассказывать истории, но хотел бы нести свет не только в умы людей, но и в их души.

Аббат слушал внимательно.

— Кажется, ты говоришь искренне. Я тоже здесь для этого. Хочешь мне помочь?

Помощь оказалась простой и оттого ещё более жуткой: Василике нужно было свадебное платье. Грязный, оборванный халат, по словам Аббата, ей не подходил.

— А кто её жених? — спросил Халкнор.

— Думаю, вам это знать не нужно.

Ульф попытался предложить себя как знатока церемоний, балов и нарядов, но Аббат лишь уточнил, что нужна классическая, красивая, белая вещь.

Халкнор больше не стал обходить главное стороной.

— В вашем аббатстве происходит нечто страшное. Здесь есть двухголовое существо, которое не спит и кормит запертых полулюдей-полузверей. Таких у вас много. Есть подозрение, что это бывшие дети, превращённые в таких существ. Мы знаем, что из Крецка похищают трупы и тащат сюда. Объясните, что здесь происходит.

— Здесь происходит то же, что и всегда, — ответил Аббат. — Я забочусь о заблудших душах и о бедных людях, которые страдают. Я защищаю их.

— Похитить детей, превратить их в полузверей и держать в клетках — это помощь?

Аббат предложил им сесть. Халкнор сперва отказался, настороженно глядя на Василику, но хозяин повторил просьбу с мягкостью радушного человека. Затем повернулся к женщине:

— Василика, пожалуйста, выйди во двор, погуляй.

Она поднялась, повернулась и ушла.

— И, по-вашему, это помощь? — спросил Халкнор.

Аббат ответил так спокойно, будто речь шла о перевязке раны. Он прибыл сюда около восьмидесяти лет назад и нашёл потомков семьи Белвью в ужасном состоянии: тела угасали, болезнь уродовала их одно поколение за другим. Он пришивал им части других существ, чтобы они могли жить. Когда-то аббатство, как и вся Баровия, страдало от Страда; одни монахи умерли от голода, другие сошли с ума, пытаясь служить до конца. Теперь их потомки жили в этих стенах — или доживали в них.

— Я поддерживаю здесь свет, — сказал Аббат. — А спасти землю может счастливый правитель. Страд фон Зарович ищет любовь. Я готовлю ему невесту. Василика — его будущая невеста. Для этого мне нужно платье.

Халкнор прищурился.

— Страд вас просил?

— У меня с ним хорошие отношения. Он не против попробовать.

— В который раз?

— Что — в который раз?

— Попробовать. В четвёртый? В пятый?

Аббат признал, что не знает всего, что было прежде, но ключ к спасению Баровии, по его убеждению, лежал в сердце Страда. Ульф напомнил, что всякий раз, когда граф тянулся к любви, живой или мёртвой, за этим следовали кровь, погибшие деревни и новые проклятия.

— Это были неудачи, — сказал Аббат. — Но мы должны пробовать.

— А что заставляет вас верить, что ваш случай будет другим?

— Моя вера.

Халкнор смотрел на него тяжело.

— Вам не кажется, что вы пытаетесь нести добро, причиняя всем остальным зло? Василика не по доброй воле идёт к этому браку. Брак должен быть добровольным.

Он вспомнил шрамы, замеченные под пудрой на её шее, под ушами.

— Она собрана, — выговорил он наконец. — Возможно, даже не обладает разумом. Вы калечите людей, существ, превращаете их в безумных тварей. Мы знаем, что здесь есть дети, которые пропали, были похищены, пусть даже не вами. Они были живыми и разумными. Теперь один из них существует в клетке. Мне кажется, вы творите зло.

— Это лишь ваша точка зрения. Я могу сказать то же про вас. Вы кого-то убиваете, творите зло. Вопрос спорный.

— Согласен, — хмуро сказал Халкнор. — Мы тоже не всегда чище тех, кого судим.

Ульф, глядя на Аббата, заметил, что Василика не похожа на человека: он видел шрамы и отдельные части тела у неё на лице.

— Она сшита из тел умерших людей, — признал Аббат. — Но какая разница, если…

— Неужели Утренний Лорд поощряет такое? — перебил Ульф.

— Утренний Бог давно покинул эти места. А я делаю что могу.

— Это отвратительно, — выдохнул Халкнор.

Он снова вернулся к видению: олень, чудесное место, человек в серо-коричневой рясе.

— Это действительно были вы? Будьте честны. Или это были не вы?

— Любопытно, — ответил Аббат. — Но я давно не покидал этих мест, поэтому вряд ли это мог быть я.

Ульф поднялся. В его голосе уже не было мягкой просьбы о наставлении.

— Я не верю своим ушам. Если Утренний Лорд ещё смотрит на эти земли, пусть даже издалека и сквозь туманы, то это не его деяние. Это больше похоже на некромантию, чем на свет. Посмотри в моё сердце и разум и скажи, что я лгу.

— Я действительно вижу и твоё сердце, и помыслы, — произнёс Аббат. — Нет. Некромантия — не это. И даже скрещивания здесь нет: никто никого ни с кем не скрещивает. Я служу Утреннему Лорду как могу.

Ульф сделал шаг назад.

— Я не верю в вас.

— Я не просил, чтобы вы верили в меня.

Тогда вперёд вышел Гарэн.

— Я послушник Утреннего Лорда. У меня есть личный вопрос. Меня пока не интересуют ваши добро и зло. Есть священный утренний меч, который находится в этом аббатстве. Кто им владеет?

— Он здесь уже несколько сотен лет.

— Можешь забрать и уходить, — буркнул Халкнор.

Аббат не возразил.

— Забрать можете. Но я всё-таки рассчитывал бы на вашу услугу.

Ульф уточнил: если они найдут для Василики платье, готов ли Аббат отдать реликвию. Халкнор резко потребовал сначала меч. Аббат лишь указал в дальний угол зала.

Там, напротив входа, стоял алтарь — богаче деревенского церковного, который они видели прежде. На нём горели свечи, стояла чаша, лежали церковные принадлежности. Над алтарём, в креплениях, покоился меч.

Гарэн подошёл осторожно. Провёл пальцами вдоль лезвия от острия к рукояти. Металл отозвался теплом. По клинку пробежал тусклый, но ясный свет.

Он взял меч, примерил вес, сделал несколько взмахов. Баланс был верным, но дело было не только в балансе. От рукояти по телу Гарэна разошлось тепло. Не приказ, не голос — отклик.

Вернувшись к спутникам, Гарэн посмотрел на клинок и переглянулся с Халкнором.

— Что чувствуешь? — спросил Ульф. — Я вижу, что он светится.

— После касания был слабый отклик. А когда я взял его, будто он начал вести меня. Я чувствую, что он принимает мою руку. Или хочет, чтобы я так чувствовал.

— Чувствуешь ли ты этот меч частью своей будущей истории?

— Я чувствую, что он поможет мне творить историю.

— Тогда я буду рядом, чтобы её записать. Чтобы её запомнить.

Гарэн повернулся к Аббату.

— Как эта реликвия могла храниться здесь, пока вы делали, по вашему мнению, добрые дела?

— Так хранилась. Это хорошее место и хорошее дело.

Халкнор снова вернулся к Василике.

— Как вы поддерживаете её жизнь?

— Я сделал её. И всё.

— Она ест? Пьёт? Живому существу нужно есть и пить.

— Она учится. Пока мы к этому не пришли, но я надеюсь мудро её научить.

Аббат не знал, где искать платье: он почти не покидал аббатства. Когда он спросил, обещают ли они помочь, вокруг его рук проступило слабое свечение.

Гарэн поинтересовался, не готовятся ли они к балу. Халкнор добавил, что, если отношения со Страдом так хороши, странно не быть приглашённым. Они показали приглашение, не раскрывая его полностью.

— Можете сходить, — заметил Аббат. — Хотя на вашем месте я бы не стал. Обычно из Равенлофта людей не отпускают.

— Мы поищем платье, — решил Халкнор. — А Страд знает, что Василика существует?

— Конечно. Я знакомил их пару месяцев назад.

Василика, по словам Аббата, ещё не была готова. Ей следовало вести себя как дворянка: красиво есть, держаться достойно, уметь играть на гитаре. И, конечно, для свадьбы нужно было платье.

— Чтобы найти платье, нам нужны мерки, — сказала Сора. — Давайте я сниму.

Серое небо Василики

Сора вышла во двор.

Василика стояла там, где её оставили, неподвижная, как вынесенная на воздух кукла, и молча смотрела в низкое серое небо. На её лице не было ни любопытства, ни тревоги, ни ожидания.

Сора осторожно коснулась её плеча.

— Господин Аббат велел снять мерки для платья. Пойдём внутрь.

Василика покорно повернулась и последовала за ней.

Пока Сора обмеряла её и записывала числа, пальцы чародейки на миг легли на запястье Василики. Пульса не было. Кожа оставалась холодной, как камень под утренним туманом.

Сора продолжила мерить молча, но теперь каждое число в её записях казалось не меркой для платья, а частью описи тела.

Закончив, Сора убрала записи.

— Можешь вернуться на улицу. Делать то, что делала.

Василика так же послушно ушла обратно, к серому небу. Когда Сора вернулась к остальным, мерки были сняты.

Свет и швы

Крылья Аббата

Халкнор встретил Аббата без обходных слов:

— Вы похищали трупы, чтобы собрать Василику.

— Да, — спокойно ответил тот. — Вы правы.

В зале стало так тихо, что ровная мёртвая музыка, лившаяся будто из самого камня, резала слух. Гарэн сжал рукоять Лучезарного меча. Ульф перестал улыбаться. Сора посмотрела туда, куда ушла Василика; мягкость исчезла с её лица. Халкнор застыл, будто удерживая себя от шага вперёд.

— Перестанете похищать трупы?

— Пока да. Василике достаточно.

— В Крецке должны похоронить сына бургомистра, — сказал Халкнор. — Нам очень не понравится, если кто-то оскорбит его тело.

— Тогда пообещайте помочь мне со свадьбой, — произнёс Аббат. — С её устройством. И я воскрешу сына бургомистра.

Халкнор отшатнулся, словно ему предложили не милость, а новую скверну.

— Нет. Никакой некромантии.

— А что это, если не некромантия? — не удержался Ульф.

Аббат посмотрел на него без раздражения.

— Мальчик умер недавно. Тело ещё не успело разложиться. Дух покинул его, но его можно вернуть. Он будет таким, каким был до смерти. Обычным человеком.

Гарэн вслушивался в каждое слово.

— Его душа вернётся в тело? Он будет разумным, как раньше?

— Да.

Сора спросила холодно и прямо:

— А когда вы делали Василику, вы уверены, что использовали части только женских тел?

— Не уверен.

Ульф медленно выдохнул.

— Ваша вера может быть для вас истиной. Но, глядя на Василику, трудно поверить, что этому благоволит Утренний Лорд.

Аббат сбросил с плеч рясу.

Зал залило светом. За его спиной раскрылись огромные белые крылья, почти касаясь стен. Он поднялся на несколько футов над каменным полом, и над головой вспыхнул нимб. Перед ними стоял не человек в капюшоне, а ангел-небожитель — дева из древних преданий.

Он протянул руку.

— Верь мне. Я здесь творю добро.

Ульф смотрел ему прямо в глаза.

— Я верю Утреннему Лорду.

Аббат опустился обратно на пол.

— Прекрасно. И нет, я не пришивал себе крылья. Они были со мной всегда. Я всего лишь слуга, скромный слуга Утреннего Бога. Теперь я служу ему и этому месту.

— У вас есть личная причина выдать невесту за Страда? — спросил Гарэн.

— Нет. Я хочу нести жителям Баровии свет. Хочу освободить эту землю от проклятия.

— Как свадьба поможет? — спросила Сора.

Аббат говорил так, будто повторял истину, выученную за долгие годы одиночества:

— Женившись, Страд смягчится. Почувствует любовь. И это освободит его от договора со злыми силами.

Халкнор вернулся к тем, кого видел в клетках.

— Почему существа, которым вы помогаете, сходят с ума?

— Я пытался понять, но так и не понял.

— Может, вы помогаете неправильно?

— Нет. По мне, они всего лишь заблудшие души.

— Вы держите их в клетке.

— Они начинают вредить жителям Крецка. Поэтому их держат в клетке.

Сора не отвела взгляда.

— Если вы умеете воскрешать недавно умерших, почему вам пришлось пришивать людям части животных?

— Потому что я не могу просто так убивать людей.

Болезнь семьи, объяснил Аббат, уродовала тела, высушивала их и медленно вела к смерти. Он полагал, что древние монахи сами прокляли себя, спасаясь от страданий.

Тогда Халкнор вспомнил ребёнка с искалеченной рукой.

— Вы не теряли ребёнка?

— Правая рука, — добавил Гарэн. — Она странно творила.

Аббат ответил, что лично никого не терял. Но несколько десятилетий назад к нему действительно приходил за помощью Родаван. Аббат отказал: он не мог делать всё. Мальчик, кажется, пропал вместе с сестрой. Тамара в аббатстве была, но этой Тамаре уже перевалило за сорок.

Гарэн опустился на колено, держа Лучезарный меч с осторожностью, как вещь, к которой нельзя прикасаться легкомысленно.

— Дайте мне наставление как последователю Утреннего Бога. Как правильно пользоваться этой реликвией, чтобы не употребить её во зло?

— Этот меч когда-то принадлежал Сергею, — произнёс Аббат. — Он был назван Лучезарным. Это всё, что я знаю.

— Сергей — брат Страда? — уточнил Халкнор.

Аббат не знал подробностей, но признал: у Страда действительно был брат. Ведал ли граф о мече, он тоже не мог сказать; в этом зале они со Страдом не встречались.

Гарэн спросил о других реликвиях, о мощах и святых вещах Утреннего Бога. Аббат лишь заметил, что люди часто верят в подобное, а он верит в силу веры. О мощах в Валлаки он слышал, но не знал, насколько правдивы рассказы о них.

Ульф всё это время смотрел то на Гарэна с Лучезарным мечом, то на собственное оружие. Если перед ним действительно стоял ангел Утреннего Бога, пусть и страшный в своей уверенности, возможно, он мог благословить и его.

— Как вас зовут? — спросил Ульф.

— Аббат.

— У вас нет имени?

— Просто зовите меня Аббат.

Ульф склонил голову.

— Господин Аббат, у меня просьба. Не гордыней продиктованная и не жаждой силы, но желанием нести свет в самые тёмные уголки этих земель. Моё скромное оружие разит лишь плоть, но не чёрные души врагов. Можете ли вы коснуться его своим благословением, чтобы я мог вернее изгонять тьму?

— Хорошо, — ответил Аббат. — Вы поможете мне в моём деле.

Ульф поднял взгляд.

— Что именно нужно для свадьбы?

— Для начала доставьте в аббатство восемь бочонков доброго вина.

— Свадьба будет здесь? Не в замке? — спросил Халкнор.

— Думаю, да. По крайней мере, эти условия я обговаривал с графом.

Ульф уловил главное.

— Нужен ли вам музыкант?

Музыка без источника всё ещё играла в зале. У неё не было эха, не было тела, и невозможно было понять, кто в этом месте на самом деле задаёт ритм.

Благословение без света

Аббат не коснулся цепа Ульфа.

Он лишь положил ладонь скальду на плечо — легко, почти ласково, как благословляют путника перед дальней дорогой. Ульф замер. Он сам не сразу понял, чего ждёт: жара в груди, света в звеньях, пламени Утреннего Лорда, которое прокатится по металлу и скажет без слов: ты всё ещё слышим.

Ничего не произошло.

Цеп остался тусклым. Холодным. Обычным железом в руке — слишком тяжёлым для реликвии и слишком мёртвым для знамения.

— Я хотел, чтобы оружие светилось, — сказал Ульф.

Голос прозвучал почти ровно, но в нём сбился край фразы, будто скальд сам не знал, чем её закончить.

Аббат не смутился.

— Я почти не могу прикасаться к таким вещам, — спокойно ответил он.

Гарэн поднёс к цепу новый меч. Клинок отозвался едва заметно: не светом, не голосом, а странной внутренней дрожью, словно где-то глубоко в металле тронули натянутую струну.

— Чувствуешь что-нибудь?

Ульф смотрел на цеп. На звенья, которые должны были стать знаком. На металл, который упрямо молчал.

— Нет.

Это «нет» оказалось тяжелее, чем он хотел показать. В Баровии Ульф уже видел мёртвые дома, голодных детей, вампирьи следы, улыбку Страда. Но сейчас дрогнула не земля под ногами, а опора внутри. Если даже здесь, перед существом, называвшим себя слугой света, его оружие не отзывалось, то что молчало — цеп, бог или сам Ульф?

Музыка в зале продолжала звучать: мягкая, ровная, умиротворённая мелодия без источника и эха. В ней не было ошибки. Оттого она казалась не живой, а выверенной до пустоты.

Гарэн спросил о ней. Халкнор вспомнил двухголового Колвина с флейтой.

— Колвин хорошо играет, — подтвердил Аббат. — Часто.

Он говорил так, словно в аббатстве всё стояло на своём месте: музыка звучала, мёртвая невеста училась манерам, свет благословлял без света.

Сора спросила, нельзя ли починить её посох. Аббат покачал головой: он не кузнец, а с деревом помочь не мог.

Разговор снова вернулся к свадьбе и быстро расползся по мелочам: вино, платье, музыканты, фокусники — всё нелепое убранство союза Страда с созданной для него невестой. Ульф, всё ещё сжимая молчащий цеп, предложил то, что умел дать сам.

— Я могу отвечать за себя. Я найду лучшие истории об этом событии и запечатлею его в веках.

Аббату были нужны не истории. Ему нужны были приготовления.

— Нам нужно освободить это место.

— Поверьте, вы нужны истории, — не уступил Ульф. — Память об этом пронесётся сквозь века. И не остановит её ни туман, ни время.

Он говорил уверенно, но теперь эта уверенность держалась на привычке, а не на вере. Слова могли пережить туман. Песни могли пережить королей. Но цеп в его руке молчал.

Уходить сразу они не стали. Впереди был Крецк и подземелье, где ещё оставались тёмные углы, не разобранные до конца. Перед дорогой Халкнор хотел осмотреть кладбище при аббатстве и познакомиться с Колвином.

Аббат позволил им пройтись по территории, но велел не заходить в его покои и не тревожить остальных обитателей.

Кладбище лежало слева от главного выхода. Ульф вышел туда вместе с остальными, всё ещё чувствуя на плече место, которого коснулась ладонь Аббата. Благословение осталось на ткани и коже, но дальше не прошло.

Свет не пришёл.

Каша, кости и морковь

Снаружи лёгкий снег уже припорошил бурьян, траву и покосившиеся плиты. Из противоположного крыла вывалился Колвин — восьмифутовое существо, отдалённо похожее на огра, с двумя головами, большой и малой. В руке он нёс металлический таз с огромной поварёшкой. Халкнор и Ульф окликнули его, и Колвин остановился, переваливаясь с ноги на ногу. Помощь ему была не нужна: всех он накормил, посуду мыть не собирался — облизал, и довольно.

Колвин охотно рассказал, что варит для здешних кашу из воды, соли и пшена, а молоко пьёт сам. Аббат, по его словам, был хорошим: кормил их. Крылья настоятеля Колвина не смущали — полуптица он или фокусник, какая разница, если хороший. Тех, кто сидел за решётками, Колвин находил забавными: стоит потыкать палкой через прутья, и они начинают беситься. Сначала он сказал, что смотреть на них нельзя, но Халкнор напомнил: Аббат запретил только свои покои. Колвин подумал, малая голова моргнула вслед за большой, и он решил, что значит, можно.

Пока Колвин относил таз к пристройке, Халкнор успел расспросить его о жизни в аббатстве. Существо помнило только, что живёт здесь лет тридцать, а когда открыло глаза, Аббат уже был рядом. Халкнор оглядел его, пытаясь понять, где на этом теле швы, но вторая голова отвечала лучше любых следов иглы. После этого часть отряда направилась к нижнему крылу, а Ульф вышел на кладбище, где снег тонкой белой пылью лежал на бурьяне и старом камне.

Гарэн пошёл по следам Зигфиг и нашёл её на надгробии, сидящей на четырёх конечностях. Здесь, сказала она, было тихо; живые тут только они двое, а мёртвыми становиться обоим нельзя — Гарэну ещё помогать Аббату, ей тоже зачем-то жить дальше. О похороненных она знала мало: могилы старые, надписи почти никто не читал, отсюда тела не выкапывали. В Крецке — да, но не здесь. На плите под ней сохранились только последние буквы: «ны». Гарэн осмотрел соседние камни и нашёл одну могилу, за которой явно ухаживали. На камне был выгравирован портрет красивой женщины и имя: Татьяна. Ниже значилось: «Моя единственная любовь». Дата смерти — 343 год. Гарэн приложил лист к портрету и попытался срисовать лицо, но на бумаге вышли угловатые, почти кубические черты. Зигфиг сказала, что никогда не видела эту женщину — ни на портрете раньше, ни живьём.

Потом Гарэн вспомнил об арбалете: его, похоже, унёс обитатель с ослиной ногой. Попытка расспросить Зигфиг быстро увязла в её обидчивой игре слов, и Гарэну пришлось говорить с ней на её же языке — осторожно, терпеливо, будто с ребёнком, который мог в любую секунду испугаться или рассердиться. Хромого нашли на тряпье и мешковине. Он клялся, что ничего не брал, тряс Гарэна за плечи и требовал объяснить, кто перед ним. Гарэн показал меч, назвал себя другом Аббата и попросил вернуть оружие без беды. Этого хватило: существо перепугалось, пообещало найти арбалет и умчалось.

Крыло за решётками

Тем временем Халкнор, Сора и Ульф вошли в другое крыло аббатства. Широкий коридор сразу уходил в темноту, а по обе стороны тянулись решётчатые двери с тяжёлыми замками. За первой решёткой сидели четверо человекообразных существ. У одного вместо руки торчало орлиное крыло; остальные жались к стенам и тихо, почти размеренно, стучали пустыми стаканами по каменному полу.

Из глубины коридора донёсся скрежет.

Что-то большое медленно двигалось к ним, волоча железо.

— Привет! — крикнул Халкнор в темноту. — Здесь кто-нибудь умеет говорить?

На свет вышла высокая фигура футов шести ростом, с белой, почти алебастровой кожей. В отличие от Василики, её не прятали под пудрой и благопристойностью: швы, грубые стыки плоти, неровно сшитые куски тела были видны сразу. На ней висел разодранный халат. В одной руке она тащила большую кирку, и железо с сухим скрипом царапало пол.

Чем ближе она подходила, тем яснее проступало уродливое подобие женских черт. Это была женщина, собранная плохо, наскоро, без той пугающей тщательности, с какой Аббат лепил свой «венец совершенства».

Халкнор сделал шаг навстречу и заговорил мягко:

— Ты заблудилась? Тебя отвезти домой?

Он взял её за руку.

Существо остановилось. Потом легко, как ребёнка, подняло полуорка, всмотрелось ему в лицо и понесло обратно к выходу. У дверей оно потянулось к Соре. Чародейка спокойно напомнила, что они гости Аббата, но сопротивляться не стала. Ульф отступил сам, без лишних слов.

Их выставили наружу без злобы и без спешки. Просто вынесли из запретного крыла, как лишние вещи. Тяжёлые шаги удалились обратно в темноту.

Сора выждала немного и осторожно приоткрыла дверь, прислушиваясь к коридору.

Халкнор покачал головой.

— Нет. Сейчас не лезем. Она не нападала, просто нас выставила. Но потом я всё равно за то, чтобы сжечь здесь всё.

Они вернулись на кладбище.

Сора прошла между покосившимися плитами, разбирая старые имена: брат Мартык, брат Валин, сестра Констанция, сестра Линора. На одном камне выветрившиеся буквы складывались во что-то вроде «Бороли». Драконорождённая мрачно заметила, что если когда-нибудь её саму поднимут разговором с мёртвыми, первой фразой будет: «Баровия меняет людей. Раньше я была живой».

Халкнор тем временем пошёл по следам и нашёл Гарэна у того самого места, где мечник ждал возвращения своего арбалета.

— Свидание на кладбище? — спросил друид.

Гарэн молча протянул ему листок с корявым портретом.

— Нашёл могилу. Татьяна. «Любовь всей моей жизни». Триста сорок третий год. Самая ухоженная среди всех.

Сора предложила показать место. Халкнор сразу зацепился за главное: кто-то ухаживал за этой могилой, хотя всё остальное кладбище давно отдали бурьяну, снегу и времени.

Ульф задумался об Аббате. Если тот и правда был посланником Утреннего Бога, легенды скальда подсказывали образы светоносных крылатых существ, сходящих с небес уже в сиянии. Но истории противоречили друг другу: одни говорили о рождении, другие о преображении, третьи — о существах, собранных волей высшей силы.

Гарэн предположил проще: Татьяна могла быть возлюбленной самого Аббата, обычной женщиной, умершей много веков назад. Ульф вспомнил название обители — аббатство Святой Марковии — и на миг задумался, не могла ли могила принадлежать самой святой. Но имя на камне было другим.

Халкнор отправился к Колвину.

Двухголовый надсмотрщик сидел у деревянной пристройки на табурете, слишком маленьком для его тела, и кормил одну из своих голов кашей из поварёшки. Вторая голова терпеливо ждала очереди.

— Приятного аппетита, — сказал Халкнор.

— Спасибо! — ответил Колвин.

Друид спросил про ухоженную могилу. Колвин задумался, потом сообщил, что в аббатстве, если не считать Аббата и прочих, на свободе живёт только он. Приказа ухаживать за могилами ему никто не давал. Ещё по двору ходила коза, но её не привязывали.

— Самая умная коза, значит, — заметил Халкнор.

Колвин согласился: козы умные.

На вопрос об истории аббатства Колвин сначала зацепился за созвучие «Марковии» и моркови и долго не мог свернуть с огородной темы. Сад был с другой стороны; там выращивали морковь, яблоки, картошку и свёклу.

Но настоящая история оказалась старше огородов. Аббатство Святой Марковии основала святая Марковия около пятисот лет назад и посвятила его Утреннему Богу.

Имя Татьяны от этого становилось только более чужим.

Окно на четвёртом этаже

Халкнор всё же решил спросить у Аббата о том, что не давало ему покоя. Они постучали, но за дверью не шевельнулось ни звука. В покои входить им было запрещено, и этого должно было хватить.

Полуорк решил иначе.

Он снова обратился в ящерицу и пополз по холодной стене вверх, к окну четвёртого этажа.

За стеклом оказалось тесное помещение, меньше той комнаты, где они стояли прежде. В середине — стол, накрытый белой тканью. Аббат стоял рядом и как раз снимал покрывало.

Под тканью лежали части тел.

В первое мгновение Халкнор увидел голову Гарэна и руку Ульфа. Рукав бардовской одежды был слишком знакомым, слишком узнаваемым, чтобы разум сразу принял ошибку. Ящерица застыла на камне. Потом Халкнор резко опустил взгляд во двор, где ждали остальные.

Гарэн стоял живой. Ульф тоже.

— Что там? — спросил снизу скальд.

Халкнор ответил не сразу. Он снова посмотрел в окно, будто надеялся, что за это мгновение стол опустеет.

— Там ваши части тел, — глухо сказал он. — Голова Гарэна. Твоя рука. И это странно.

Он вгляделся внимательнее. Нет. Не их. Похожие. Женские. Достаточно похожие, чтобы кровь успела остыть.

Аббат взял иглу с ниткой и неторопливо, почти с нежной тщательностью начал пришивать к кисти палец.

В тесной комнате больше ничего не было. Только стол, белая ткань, мёртвые части и юное, безупречно спокойное лицо настоятеля над этой работой.

Снизу Ульф спросил, какая это была рука.

— Левая, — ответил Халкнор после паузы.

— Я ему, кажется, правую подавал, — тихо произнёс Ульф, но даже это не разрядило тишину.

Халкнор спустился обратно и рассказал остальным. После его слов никто не спешил говорить. Белые стены аббатства, сады, рассказы о святой Марковии и Утреннем Боге вдруг сомкнулись вокруг них иначе: не как монастырь, а как оболочка над чем-то терпеливым и гнилым.

— На свадьбе нас здесь прикончат, — наконец буркнул Халкнор. — Всё страньше и страньше.

Гарэн спросил, выглядела ли его голова живой.

— Нет, — сказал Халкнор. — Там всё было мёртвое.

Этого хватило. Пора было уходить. Они решили спуститься в Крецк и вернуться к подземелью.

Перед уходом Гарэн нашёл Зигфиг. Он сказал ей, что они сейчас уйдут, но потом вернутся, и до тех пор они друзья. Затем выдернул у себя волос, взял её ус, связал их вместе и отдал ей узелок как знак дружбы.

Снова под землёй

Стая против тени

К подземелью они вернулись с тяжестью аббатства за спиной. Белые стены, клетки, могила Татьяны, запах ладана и сладковатой мёртвой пудры не остались наверху: всё это будто спустилось вместе с ними и легло в каждом тёмном проходе.

Халкнор больше не доверял темноте. Прежде чем войти в очередной коридор, он бросал вперёд огонь и ждал, пока пламя оближет стены. Гарэн шёл первым. Ульф держался позади с фонарём. Сора — там, откуда могла видеть и проход, и спины товарищей.

В одном из коридоров под ногой Гарэна хрустнула доска. Он успел только вскинуть руки, прежде чем пол провалился. Воин рухнул вниз и тяжело ударился о груду костей.

Снизу донёсся глухой стон, потом голос:

— Я жив. Кажется.

Ульф привязал лампу к верёвке и спустил её в яму. Свет медленно прошёл по переломанным рёбрам, выбитым зубам, черепам, костям без счёта. Ни оружия, ни доспехов, ни блеска металла — только останки, сброшенные сюда, как мусор.

— Похоже на погребальную яму, — отозвался Гарэн снизу. — Одни кости. Больше ничего.

— Тогда выбирайся, — коротко бросил Ульф. — Пока мы не узнали, что лежит под ними.

Они вытянули Гарэна наверх. Пыль и костная крошка осели на его одежде, но он только отряхнул плечи, стиснул зубы и снова пошёл впереди.

Следующая комната встретила их молчанием. Халкнор метнул внутрь пламя. Оно скользнуло по стене, выхватило камень, сырость, пустоту — и тьма дрогнула в ответ.

Из стены вытекла чёрная сущность, густая, как битум. Вторая поднялась из пола рядом, словно сама подземная темень приняла форму. Это были не обычные духи: их тела тянулись и расплывались, но держались цельно, с вязким сопротивлением живой смолы.

Гарэн оказался ближе всех. Он поднял меч.

— Именем Латандера, Утреннего Бога, дай мне силы.

Клинок вошёл в тёмное тело легко, почти как в дым, но глубже встретил упругое сопротивление. На миг в разрезе вспыхнул свет — слабый, короткий, но настоящий. Тварь ответила сразу. Холодное касание прошло сквозь броню и плоть, пытаясь вытянуть из Гарэна саму жизнь. После падения в яму его качнуло, но он удержался.

Халкнор призвал фейских духов, и тесный проход наполнился волчьими тенями. Звериные формы с клыками и горящими глазами окружили одну из тварей, готовые рвануться при малейшем движении. В коридоре почти не осталось места.

Гарэн, не отводя взгляда от врага, бросил через плечо:

— Ульф. Мне нужна твоя сила.

Скальд не стал спрашивать какая. Он быстро нашёл в памяти имя, тяжёлое, северное, каменное.

— Ты Гарэн, — выкрикнул он, — а в сагах был Гарун Каменная Спина. Да наполнит твоё тело та же крепость, что держала его под ударами осадных камней!

Слова легли на воина не звуком, а весом. Плечи Гарэна расправились, дыхание стало ровнее.

Следом Ульф поднял голос снова:

— Да наполнит свет Латандера твоё сердце и направит твою руку!

Гарэн крепче сжал рукоять. Меч поднялся сам, будто голос скальда вплёлся в движение клинка.

Но тьма уже двигалась. Одна из сущностей ушла в камень. Пол принял её без звука, и через мгновение она вынырнула за спиной Ульфа. Холод ударил скальда в грудь, прошёл сквозь рёбра, вытянул силу из мышц и дыхание из горла.

— Они высасывают жизнь! — крикнул Гарэн. — Осторожно!

Волки Халкнора развернулись к Ульфу. Клыки вгрызались в чёрную массу, валили её на пол, но твари не поддавались, как должна поддаваться плоть. Пасти вырывали клочья вязкой тени, а та стекалась обратно, не давая ране раскрыться.

Сора поняла, что огонь здесь почти бесполезен. Пламя скользило по этим существам, не находя за что ухватиться. Тогда она вытянула руку, и между пальцами сорвалось электричество. Бело-синий разряд ударил в тьму, заставив её дёрнуться и на миг потерять форму.

Вторая сущность провалилась в пол и возникла рядом с Халкнором. Чёрная масса вцепилась в полуорка, выжимая из тела тепло, кровь, жизнь. Волки теснили тварей, не давая им свободно двигаться, но каждый удар показывал одно: простых зубов и стали здесь было мало.

Ульф, ещё держась на ногах, перехватил цеп. После аббатского благословения в металле оставалось что-то чужое, слишком ровное, слишком чистое для этого места. Скальд ударил сверху вниз. Цеп рассёк вязкую тень, и в ударе отозвалось не пламя Латандера, не живой свет, а холодное, искусное плетение, будто невидимая рука подсказала заклинанию форму.

Благословение работало. Но света в нём не было.

Тварь вдавилась в камень и вынырнула уже рядом с Гарэном. Волки налетели, сбили её с ног, сомкнули кольцо. Бой сжался до отдельных вспышек: дрожащий фонарь, скрежет цепа, электрический треск, рычание фейских зверей, чёрные тела, скользящие сквозь пол и стены.

Сора увидела, что одна сущность уже теряет форму, другая ещё держится. Новый разряд сорвался с её руки и прошил темноту.

Гарэн шагнул вперёд. Свет его клинка коснулся раненой твари, и та рассеялась, распавшись на клочья мрака, которые исчезли раньше, чем упали на пол. Воин рванулся ко второй, но дорогу закрыла стая Халкнора. Волки стояли плотным кольцом.

— Следующей я поражу тебя светом Утренней звезды, — сказал Гарэн сквозь волчьи спины.

Тень не стала ждать.

Она сжалась, ушла в землю и появилась рядом с Ульфом. Удар пришёлся прямо в него. Скальд застыл. Не упал, не вскрикнул — просто остался стоять с открытыми глазами, будто тело перестало слушаться, а дыхание забыло, как двигаться.

Волки бросились разом. Они сомкнули кольцо вокруг тёмной сущности, вцепились в неё и начали рвать на куски.

Ульф всё ещё стоял. Живой — но в широко открытых глазах на миг не осталось ни песни, ни света, только чужой холод, вошедший слишком глубоко.

Гарэн стоял с поднятым мечом, не в силах пробиться сквозь стаю. Ульф, неподвижный и бледный, смотрел перед собой, запертый в собственном теле. В подземелье остались только рычание волков, треск умирающей тени и слабый свет клинка, который пока ещё не погас.